глава 3

Изабелла Конти

Я проснулась. Это было не пробуждение, а медленное, мучительное всплытие со дна чёрной, безвоздушной пучины. Сознание возвращалось обрывками, нехотя, словно противилось тому, чтобы вновь соединиться с реальностью, которая обещала лишь боль. Первым пришло ощущение тяжести — свинцовой, всепоглощающей, будто каждую конечность залили бетоном. Я не могла пошевелиться. Потом — холод. Пронизывающий, влажный, ползущий от голой спины по мраморному или кафельному полу. Он заставлял тело сжиматься в мелкой, неконтролируемой дрожи, но мышцы не слушались. Я лежала.

Попытка открыть глаза потребовала нечеловеческих усилий. Веки слиплись, отяжелели от чего-то липкого — слёз? Лекарства? Мир предстал размытым, расплывчатым пятном тусклого желтоватого света. В нём плавало лицо. Чужое. Оно нависало сверху, блокируя светильник на потолке, отбрасывая на меня огромную, уродливую тень, которая словно вжимала меня в пол.

— Малышка, Белла проснулась, — прозвучал голос. Низкий, хриплый, проскрёбший по слуху, как наждачная бумага. В нём не было ни капли удивления или участия. Это была констатация факта, как сообщили бы о включении механизма.

Холод, уже физический, сменился леденящим ужасом, когда сознание, наконец, прочертило жгучую линию между прошлым и настоящим. Тёмная улица. Шаги. Ладонь с тряпкой. То сладковато-тошнотворное, едкое… И теперь — эта нагота. Абсолютная, унизительная, оставляющая душу обнажённой и беззащитной. Я была голой. И связана. Ощущение верёвок, грубо врезавшихся в кожу на запястьях и лодыжках, пришло позже, когда я попыталась инстинктивно сжаться. Резкая боль пронзила онемевшие суставы.

Мужчина выпрямился, и теперь я смогла разглядеть его чуть чётче. Он был уродлив не природным, а насильственным уродством. Его лицо представляло собой лоскутное одеяло из шрамов — белых, розовых, багровых. Они стягивали кожу, придавая чертам грубую, асимметричную форму. Большой, будто расплющенный нос. Тонкие, бесцветные губы, сложенные в гримасу вечного недовольства. И глаза… маленькие, глубоко посаженные, цвета мутной болотной воды. В них не было ни мысли, ни эмоции — только плоская, животная настороженность. Его тело, обтянутое чёрной футболкой, было чудовищно накачано, но мускулатура выглядела неестественно, уродливо, как у существа, выращенного в клетке на химических добавках. Каждый мускул был бугристым, гипертрофированным.

— Отправьте её на проверку, — бросил он через плечо, даже не глядя на меня, как будто отдавал распоряжение вынести мусор.

Проверку? Какая ещё проверка? Мысли метались, не находя выхода, ударяясь о стену паники. Ко мне шагнули двое других. Их лица сливались в одно пятно — безразличное, профессиональное. Они наклонились, и чьи-то сильные, мозолистые руки подхватили меня под колени и спину. Прикосновение было холодным, механическим. Моё тело, беспомощное и гибкое, повисло в воздухе. Я попыталась вырваться, дёрнуться — это был слепой инстинкт загнанного в угол зверька. Но попытка лишь заставила верёвки ещё глубже врезаться в кожу, а голову закружить от слабости. Я только сейчас, в этот миг, с ужасом осознала всю степень своей беспомощности. Связывали, пока я была без сознания.

— Нет… Где я?.. — выдохнула я. Звук собственного голоса испугал меня — он был тихим, сиплым, чужим, едва ли шёпотом разбившегося человека.

Мои слова упали в пустоту. Никто не ответил. Ни взгляда, ни гримасы. Я была вещью. Немой, неинтересной вещью, которую несли по какому-то коридору. Потолок над головой проплывал — серый, бетонный, с редкими тусклыми лампами в металлических решётках. В воздухе висел запах сырости, хлорки и чего-то ещё — затхлого, сладковатого, отдающего железом и страхом. Звуки доносились приглушённо: где-то далеко хлопнула дверь, прозвучали неразборчивые голоса, лязгнул металл.

Они внесли меня в комнату и без всякой церемонии швырнули на пол. Удар о холодную поверхность отозвался новым приступом боли в плече, том самом, которое уже болело после удара о стену в кабинете Дика. Казалось, это было в другой жизни. Я ахнула, и воздух вырвался из лёгких. Прежде чем смог подняться взгляд, я услышала их. Тихие, прерывистые всхлипы. Дыхание, похожее на рыдание. Лёгкий стук зубов от холода. Я медленно, с трудом повернула голову.

На полу, вдоль стен, лежали, сидели, съёжившись, другие девушки. Десять? Пятнадцать? Больше? В полумраке трудно было сосчитать. Они были такими же голыми, такими же связанными. Некоторые смотрели в пустоту остекленевшими, невидящими глазами. Другие плакали беззвучно, слёзы текли по их грязным щекам. Третьи просто тряслись, уткнувшись лицом в колени. Но всех их объединяло одно — полная, абсолютная покорность. Паралич воли. Никто не кричал. Хотя рты у некоторых были приоткрыты, из них не доносилось ни звука — только тот самый тихий, жуткий присвист отчаянного, подавленного страха.

Комната была маленькой, почти камерой. Голые стены, окрашенные в грязно-зелёный цвет, отслаивающаяся краска. И посредине — кровать. Обычная металлическая койка с тонким грязным матрасом, застеленным клеёнкой. На ней сидел мужчина. На нём была чёрная маска, закрывавшая всё лицо, кроме узкой прорези для глаз. Его движения были точными, быстрыми, лишёнными каких-либо эмоций. Перед ним стояла девушка, которую двое мужчин в таких же масках только что подвели. Он грубо раздвинул её ноги, заглянул, секунда — и его рука потянулась к рации на поясе.

— Девственница, — прозвучал безжизненный, механический голос из-под маски. Он не глядя оттолкнул девушку в бок, и та, не удержав равновесия, рухнула с кровати на правую сторону комнаты, где её тут же подхватили и усадили у стены.

Следующую подвели сразу же. Тот же безмолвный, унизительный осмотр.
—Испорченная, — был вердикт. Девушку толкнули налево.

Конвейер. Чёткий, бездушный, промышленный конвейер по сортировке живого товара. У меня свело желудок. Тошнота подкатила к горлу, горьким, жгучим комом. Я закрыла глаза, пытаясь отключиться, сбежать внутрь себя. Но это было невозможно. Каждый шёпот, каждый стон, каждый безэмоциональный голос из-под маски вонзался в сознание, как раскалённая спица.

И вот моя очередь.

Чьи-то руки впились в меня, подхватили. Я попыталась выгнуться, сопротивляться последним остатком сил, но это было смехотворно. Меня швырнули на койку. Холодная, липкая клеёнка прилипла к коже. Свет лампы прямо над головой ослепил. Я зажмурилась.

Надо мной наклонилась чёрная маска. Я чувствовала его дыхание сквозь ткань — ровное, спокойное. Его руки в латексных перчатках коснулись моих бёдер, раздвинули их. Стыд, жгучий и всепоглощающий, ударил в лицо, заставил сердце бешено колотиться. Я снова попыталась дёрнуться, но он лишь сильнее, почти болезненно, зафиксировал меня.

И в этот момент его взгляд встретился с моим. Из узкой прорези смотрели тёмно-карие, холодные глаза. Он замер. Взгляд его остановился на моём лице, будто изучая, оценивая не только «товар», но и что-то ещё. Он сглотнул — я увидела, как кадык под маска дрогнул. В его глазах на секунду мелькнуло нечто… человеческое? Нет, скорее, азартное. Как у коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. Но миг прошёл. Он опустил глаза, закончил осмотр. Его пальцы были быстрыми, профессиональными, но от этого было только гаже.

Он взял рацию.
—Девственница, — произнёс он, и в его голосе, таком же бесстрастном, я уловила лёгкий, едва заметный оттенок чего-то… удовлетворения? Затем его руки обхватили меня, и он резко, без усилия, столкнул с койки направо. Я упала на кафель, ударившись локтем, и откатилась к стопкам тел других «девственниц». Здесь пахло страхом и молодостью. Мы были отбракованы для одной, особой цели.

Прошёл час. Или больше. Время здесь потеряло смысл, растянулось в липкую, бесконечную паутину ожидания. Потом пришли. Снова те же безликие мужчины. Нас, группу «отобранных», подняли, повели по коридору в другое помещение.

Оно оказалось огромной, похожей на больничную или тюремную, ванной. Десятки душевых кабинок без дверей. Нас поставили под струи ледяной, а затем горячей воды. Жёсткие мочалки, грубое, пахнущее карболкой мыло. Процедура была тщательной, даже скрупулёзной. Нас отмывали, как грязную посуду, счищая с кожи улицу, страх, следы прежней жизни. Никто не смотрел нам в глаза. Мы были объектами.

После «обработки» нас, уже сухих и молчаливых, повели дальше, по более чистому, даже слегка пахнущему освежителем коридору. Меня втолкнули в комнату и бросили на кровать. Дверь захлопнулась, щёлкнул замок.

Я лежала, уставившись в потолок. Постепенно, сквозь туман шока и отчаяния, начало пробиваться сознание. Острая, животная паника немного отступила, сменившись леденящим, трезвым ужасом. Я огляделась. Комната была небольшой, но… почти нормальной. Чистые старые обои, торшер с тёплым светом, кровать со свежим постельным бельём, кресло в углу. Окно было заколочено толстой фанерой. Здесь не было сырости и запаха хлорки. Эта ложная, обманчивая нормальность была страшнее камеры.

И тут дверь открылась.

Вошел он. Тот самый, в чёрной маске, который проводил осмотр. Теперь на нём была простая тёмная одежда, но маска оставалась на месте. Его тёмно-карие глаза холодно скользнули по мне. Он вошёл, запер дверь на ключ с внутренней стороны и повернул маленький фиксатор-цепочку. В его руке был пластиковый пакет из супермаркета. Он шагнул в центр комнаты.

Мой разум, наконец, рванул поводья. Сознание вернулось оглушительной, пронзительной волной. Я отползла к изголовью кровати, спина упёрлась в стену. Верёвки на запястьях и лодыжках всё ещё держали, но теперь я могла двигаться больше.

Он молча подошёл, его движения были спокойными, неспешными. Он наклонился, и я забилась, зажмурилась, ожидая удара, прикосновения… Но его пальцы просто ловко развязали узлы на моих лодыжках, затем на запястьях. Кровь с непривычным, почти болезненным покалыванием хлынула в онемевшие конечности.

И тогда я закричала. Это был не крик о помощи, а первобытный, животный вопль всего накопившегося ужаса, унижения, отчаяния. Звук рвался из горла, хриплый, раздирающий.

Маска повернулась в мою сторону. Из-под неё донёсся тихий, беззвучный смешок. Он усмехнулся.

— Звукоизоляция здесь очень хорошая, — произнёс он тем же ровным, бесстрастным голосом, что и в сортировочной. — Всё бессмысленно, малышка. Орёшь — не орёшь, никто не услышит. Кроме меня. А мне всё равно.

Его слова ударили тишиной, страшнее любого крика. Я отползла с кровати, споткнулась о собственные слабые ноги и откатилась в самый дальний угол комнаты, прижавшись спиной и ладонями к холодным обоям, будто пыталась провалиться сквозь них.

Он раздражённо, с шипением выдохнул, как взрослый, уставший от истерики ребёнка. Не торопясь, он пересёк комнату и оказался передо мной. Я вжалась в стену, моё дыхание стало частым, поверхностным, в глазах потемнело.

Он не стал наклоняться. Просто резко, почти не глядя, протянул руку и схватил меня за волосы — за те самые пряди, которые я рвала в кабинете Дика. Боль, острая и знакомая, заставила меня застыть. Он дёрнул, заставив поднять голову и встретиться с его ледяным взглядом сквозь прорезь.

— Я тебя трогать не буду, — произнёс он отчётливо, с неподдельным раздражением в голосе. — Это не моя работа. Понимаешь? Я не пастух для овец. Единственное, что ты должна сделать, — это надеть ту херню, которая в пакете, и всё! Всё, чёрт возьми! — Его голос повысился на полтона, и он с силой оттолкнул меня от стены, швырнув обратно на кровать. Я отскочила от пружинящего матраса, едва не свалившись с другой стороны.

Он подобрал с пола пакет, который уронил, и швырнул его мне прямо в лицо. Упаковка шуршала, ударив по щеке.

— У тебя две минуты, — отрезал он. Затем, не глядя на меня, отошёл к креслу в углу, тяжёло опустился в него, достал из кармана смартфон и уткнулся в экран. Его поза выражала предельную скуку и полное отсутствие интереса. Я перестала для него существовать как человек. Я стала задачкой, которую нужно было решить в отведённый срок.

Я сидела на краю кровати, дрожа всем телом, с пластиковым пакетом на коленях, и смотрела на этого загадочного, страшного человека в маске, который не собирался меня трогать, но привёл в ужас одним лишь своим существованием. Две минуты. Тикали в тишине, оглушительной после его слов. Что было в пакете? Что будет после? И что за «работа» была у других, тех, для кого я, видимо, и была предназначена? Ледяная дрожь пробежала по спине. Моё время истекало.