глава 35

Изабелла Конти

Дрожь — резкая, неконтролируемая, прошлась по телу ледяным током, когда мой взгляд, скользнув вниз, зацепился за тусклый отсвет стали в его руке. Нож. Короткий, с широким лезвием, похожий на тесак для разделки мяса. Он просто висел в его расслабленной кисти, будто продолжение руки, привычный и страшный в своей обыденности. Сердце не забилось чаще — оно просто оборвалось, провалилось куда-то в бездну под пятками, оставив в груди ледяную пустоту, полную осознания конца.

Мозг отключился. Сработали чисто животные инстинкты: БЕГИ.

Я рванулась с места, резко развернувшись к узкому проходу, ведущему в подсобку и дальше на кухню. Пятки скользили по каменному полу, усыпанному осколками. Я не думала, не строила планов. Единственная мысль, сверлящая сознание: Чёрный ход. Надо добраться до чёрного хода. Запах кофе и сладкой выпечки, ещё секунду назад такой уютный, теперь казался приторным и тошным. Я влетела на кухню, сбив со стола поднос с чистой посудой. Оглушительный грохот падающих кружек и тарелок на секунду заполнил пространство. Я метнулась к неприметной двери в углу, ведущей в крохотный дворик для выноса мусора. Рука сама нашла скользкую железную ручку, я дёрнула её на себя, и холодный, промозглый ночной воздух ударил в лицо, смешавшись с дождём.

Я выскочила наружу, даже не оглянувшись. Сзади, сквозь грохот посуды и рёв моей собственной паники, я услышала это. Не крик, не оклик. Усмешку. Короткую, низкую, полную абсолютной, хищной уверенности. И тяжёлые, размашистые шаги, которые тут же застучали по полу вслед за мной.

Я бежала. Вслепую, отчаянно, со скоростью, которую раньше считала для себя невозможной. Адреналин жёг кровь, заставляя лёгкие рваться от нехватки воздуха. Я пересекла пустынную, освещённую тусклыми фонарями площадь, где ещё несколько часов назад смеялись туристы. Мокрая брусчатка отскакивала от подошв. Куда? Куда бежать? Лес. Чёрная, непроницаемая стена деревьев вставала прямо за последними домами. И дорога, уходящая вправо, в сторону города. Лес был ближе. Лес означал укрытие, темноту, возможность спрятаться. Логика, искажённая ужасом, прошептала: В лес. Там он не найдёт.

Я свернула с дороги, перескочив через низкий каменный заборчик, и рванула в чащу. Это было мгновенное, роковое решение. И почти сразу, пробираясь сквозь первые кусты, мокрые ветки которых хлестали по лицу и рукам, я поняла всю чудовищную глубину своей ошибки. Я забыла подумать. Забыла всё. Его холодный, расчётливый взгляд. То, как он стоял в дверях, не пытаясь сразу схватить, а давая мне фору, как кот играет с мышью.

Он специально дал мне время. Специально подтолкнул к этому выбору. Дорога — это открытое пространство, шанс, что кто-то проедет, увидит. А лес… Лес был его территорией. Его ловушкой.

Мрак поглотил меня с головой. Дождь, который на открытом пространстве был просто досадной помехой, здесь, под сомкнутыми кронами, превратился в бесконечную, леденящую капель, пробивающуюся сквозь листву. Земля под ногами быстро сменилась на скользкую глину и прелые листья. Я спотыкалась о корни, невидимые в темноте, хваталась за стволы деревьев, чтобы не упасть. Каждый звук, издаваемый мной — хруст ветки, всхлип, тяжёлое дыхание, — казался оглушительно громким в этой гнетущей тишине. Лес молчал. Не пели птицы, не стрекотали насекомые. Только шёпот дождя и моё отчаянное сердцебиение в ушах.

Одиноко. Такого всепоглощающего, абсолютного одиночества я не чувствовала никогда. Даже в те первые ночи в пустом доме после возвращения из Америки. Здесь, в этой мокрой, чёрной чаще, я была не просто одна. Я была вырвана из мира людей, из правил, из безопасности. Я была добычей.

Я бежала, не разбирая дороги. Пятки действительно сверкали, выхваченные из темноты редкими проблесками света с дороги, которая уже осталась где-то далеко позади. Но это была не скорость спасения. Это была агония загнанного зверя.

Что он сделает, когда поймает? Вопрос вертелся в голове, тупой и неотвратимый. Убьёт? Но зачем тогда эта погоня? Зачем давать убегать? Почему не убил сразу в кофейне? Мысль о ноже в его руке заставляла сжиматься желудок. А если не убьёт? Что тогда? Воспоминания о его прошлых ярости, о той силе, что сокрушала всё на своём пути, не давали ответа. Этот Арло, преследующий меня сейчас, был другим. Хуже. В нём не было горячего, слепого гнева. Была холодная, методичная жестокость.

Я бежала. Бежала, пока в ногах не осталось ни капли сил, пока лёгкие не стали гореть огнём. И тогда, на склоне очередного промокшего холма, под ногой что-то резко подалось — скользкий корень, камень. Я не упала, а полетела вперёд, беспомощно взмахнув руками, и грузно шлёпнулась лицом в ледяную жижу из воды, грязи и листьев.

Паника, до этого подстёгивавшая меня, накрыла с головой, превратившись в чистое, парализующее животное отчаяние. Я лежала, не в силах пошевелиться, захлёбываясь грязью и дождевой водой, затекавшей в рот и нос. Я ничего не видела. Только мрак и блики в глазах от удара. Промокшая насквозь одежда прилипла к телу, тянула вниз, к этой холодной земле. Я была поймана. Не им ещё, но самим лесом, своим страхом, своей глупостью.

И тогда я услышала его. Не бег. Нет. Спокойные, размеренные, тяжёлые шаги. Он не спешил. Он знал. Хлюпающая по грязи поступь приближалась, неумолимо, как приговор. Потом — лёгкий хлопок. Он, должно быть, отряхнул руку или просто остановился. И его голос, низкий, знакомый до боли, прозвучал прямо надо мной, перекрывая шум дождя.

— Моя Белла. Ничего не изменилось. Опять догонялки, опять?

Его тон был почти ностальгическим, будто он вспоминал какую-то старую, милую игру. И тут же, прежде чем я успела среагировать, в бок мне пришёлся короткий, сокрушительный удар носком тяжёлого ботинка. Воздух с силой вырвался из лёгких, сменившись волной тошнотворной, пожирающей боли. Я скрючилась, беззвучно открывая рот, не в силах вдохнуть.

Он присел на корточки, а потом его вес, весь, без остатка, обрушился на меня, придавив к земле. Я почувствовала, как его сильная рука хватает мои запястья, сжимает их в одной, как в стальных тисках, и прижимает над головой к мокрой земле. Положение было унизительным и абсолютно беспомощным.

— Отпусти меня! — вырвалось у меня хрипло, голос был сдавлен страхом и болью в животе. — Что тебе нужно?!

Он склонился совсем близко. Его лицо, освещённое тусклым, рассеянным светом с неба, было лишено всякой эмоции. Только в глубине глаз тлела какая-то странная, нездоровая искра. Он улыбнулся. Не той своей старой, кривой, иногда даже по-мальчишески смущённой улыбкой. А чем-то чужим, отстранённым.

— Мне нужна ты, — проговорил он тихо, почти ласково. — Точнее, твоё тело.

Он не стал ждать ответа. Его свободная рука впилась в ворот моей рабочей блузки. Один резкий, мощный рывок — и ткань с треском разошлась от горла до пояса, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и ужаса. Страх, острый и окончательный, ударил в виски, затуманив зрение.

— Нет! Арло, ты не сделаешь этого! Прошу! — закричала я, бешено пытаясь вырваться, извиваясь под ним. Но его хватка была абсолютной. Я была как букашка под сапогом.

Он даже не удостоил мои мольбы ответом. Его движения были быстрыми и лишёнными какого-либо чувства. Я услышала, как расстёгивается его ремень, металлическая пряжка звякнула. Он приподнял бёдра, освобождая пространство, и его рука резко дернула вниз мои джинсы вместе с нижним бельём. Холодный воздух и влажная земля коснулись обнажённой кожи.

— Дыши ровно и не кричи, — его голос прозвучал у самого уха, ледяной и спокойный, как инструкция. — Если хочешь жить.

Паника достигла апогея. Инстинкт самосохранения, сильнее разума, заставил моё тело вновь дернуться в последней, отчаянной попытке сопротивления. Я забилась, пытаясь сбросить его, выкрутить запястья.

Ответ был мгновенным и жестоким. Я даже не увидела удара. Просто почувствовала резкую, жгучую боль на щеке. Острую, тонкую. Не от кулака. От лезвия. Он лишь слегка провёл ножом по коже, но этого хватило, чтобы я замерла, ощущая, как по шее и груди стекает тёплая струйка крови, смешиваясь с дождевой водой.

— И если не хочешь быть изрезанной в тёмном и мокром лесу, — продолжил он тем же ровным, бесстрастным тоном, — не сопротивляйся.

В его словах не было угрозы. Была констатация факта. И в этом была вся бездна моего отчаяния. Я перестала сопротивляться. Всё внутри оборвалось, сломалось, погасло. Из глаз, помимо моей воли, хлынули слёзы. Они текли беззвучно, смешиваясь с дождём, грязью и кровью на лице. Я лежала неподвижно, превратившись в пустую оболочку, в которую скоро войдёт боль, унижение и необратимое насилие. Моё тело перестало быть моим. Оно стало тем, что ему было нужно. И в этой чёрной, промозглой чаще, под холодным осенним дождём, от меня не осталось ничего, кроме тихого, беззвучного плача, который никто, кроме него, не услышит.