глава 11

Арло Карузо

Больничный коридор был пуст и безлик. Я сидел на жёсткой пластиковой скамейке прямо напротив двери в её палату, чувствуя, как холод от стены проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Воздух был густым от запаха антисептика, от которого слегка першило в горле. Я смотрел на дверь, за которой она находилась, и чувствовал странное, непривычное беспокойство. Не страх — я не боялся ничего давно. Скорее, напряжённое ожидание, как перед выстрелом, когда уже прицелился, но палец ещё не на спуске. Врач, пожилая женщина с усталыми, но очень внимательными глазами, вышла из палаты, заметила меня и сделала несколько шагов в мою сторону.

— Ей нужно полное обследование, — сказала она тихо, но чётко, без лишних эмоций. — Организм перенёс тяжёлую интоксикацию. Нужно проверить почки, печень, сердце. Исключить отдалённые последствия. Всё сделаем завтра, перед выпиской.

Я кивнул, не отрывая взгляда от двери. Слова врача были лишь фоном. Главное было за этой дверью. Когда врач скрылась за поворотом, я поднялся, почувствовав, как затекли ноги от долгого сидения. Рука сама потянулась к ручке. Я вошёл, не постучав.

Комната была залита холодным вечерним светом, падающим из окна. Она лежала, приподнявшись на подушках, и смотрела в серое небо за стеклом. Казалось, за эти часы в неё вернулись краски — щёки уже не были мертвенно-белыми, а губы обрели лёгкий розовый оттенок. Но глаза… глаза были глубокими, тёмными озёрами, в которых плавала усталость и что-то ещё, чего я не мог понять. Она медленно повернула голову, услышав мои шаги. В её взгляде не было прежнего испуга, только тихое, почти отстранённое наблюдение.

Я подошёл к кровати. Старый скрипучий табурет стоял там же, где и утром. Я сел, и подо мной жалобно заскрипел пластик. В комнате пахло лекарствами, стерильной чистотой и едва уловимым её запахом — мыла и чего-то сладкого, возможно, от шампуня. Привычное напряжение, которое я всегда носил в плечах, никуда не делось, но сейчас оно смешалось с другим чувством — острым, режущим любопытством и необходимостью докопаться до сути.

— Как ты? — спросил я, протянув руку и приложив ладонь к её лбу. Кожа была прохладной, сухой. Жар, к счастью, отступил.
Она слегка наклонила голову, прижавшись к моей руке, и закрыла глаза на секунду, будто этот простой жест был для неё глотком воды в пустыне.
— Уже лучше… — её голос был тихим, хрипловатым, но в нём появилась слабая нить силы.

Я убрал руку, выпрямился, откинувшись на спинку табурета. Пора было переходить к делу. Все эти нежности и заботы — не моя стихия. Моя стихия — факты, причины, следствия.
— Мне нужно задать тебе пару вопросов, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я предполагал. Деловито, без намёка на эмоции.
Она молча кивнула, её пальцы нервно перебирали край больничного одеяла, скручивая его в жгутик.
— Из-за чего ты отравилась? — спросил я прямо, не сводя с неё глаз. Я наблюдал за каждой морщинкой на её лице, за малейшим движением зрачков. — Ты пила тот стакан с водой, который стоял на твоей тумбочке?
Её глаза расширились от неожиданности, будто она не ожидала такой конкретики. Затем взгляд потух, опустился вниз, и она снова кивнула, уже почти незаметно.
— Я проснулась… — начала она, и голос её дрогнул, сорвался на шёпот. — Мне… очень захотелось пить. Горло горело. И я увидела стакан с водой. Подумала… может, ты оставил. Или служанка. И выпила… — она закончила, и в последних словах прозвучала такая глубокая, детская вина, будто она совершила что-то ужасное, а не просто утолила жажду.

Во мне что-то холодное и тяжёлое перевернулось. Это была не её вина. Это была чья-то расчётливая, подлая игра. Кто-то знал, что она проснётся и захочет пить. Кто-то поставил этот стакан, как ловушку для зверя. Гнев, острый и беззвучный, начал разливаться по жилам, но я сдержал его. Сейчас нужны были факты, а не эмоции.
— То есть тебе его не приносили? — переспросил я, делая паузу после каждого слова, чтобы убедиться, что она понимает. — Он просто там стоял, когда ты проснулась? Никто не заходил, не предлагал?
— Да, — она выдохнула, и, казалось, это признание стоило ей сил. — Просто стоял. На тумбочке. Я никого не звала. Я просто… выпила.
— Хорошо, — коротко бросил я, отводя взгляд к окну. Картина прояснялась. Кто-то вошёл в комнату, пока она спала. Поставил отравленную воду. Ушёл. Холодный, чистый расчёт. Профессиональная работа. И это происходило в моём доме. Под моим носом. Эта мысль жгла сильнее любого оскорбления.

В этот момент дверь приоткрылась без стука, и в палату вошёл Карл. Он всегда появлялся так, будто был тут как дома. В руках он держал нелепо огромный, пёстрый «букет» из конфет в ярких обёртках. Утром, перед тем как ехать сюда, я бросил ему на ходу, не глядя: «Купи по дороге что-нибудь… сладкого. Для больных». Не объясняя, для кого. Он, чёрт возьми, как всегда, понял всё с полуслова и исполнил с присущим ему размахом.
— Ну что, наша пациентка на поправке? — весело, почти бесцеремонно спросил он, подходя к кровати и протягивая ей это сладкое изобилие. — Держи. Поднимай настроение.
Она удивлённо приподняла брови. Её взгляд растерянно перебежал с пёстрой груды конфет на ухмыляющееся лицо Карла, а затем на меня.
— Спасибо… большое, — тихо сказала она, и на её бледных губах дрогнула неуверенная, но самая настоящая, первая за долгое время улыбка. И была она обращена к нему.

Моя челюсть сжалась сама собой, до хруста. Глупая, иррациональная вспышка чего-то, что было похоже на ярость, ударила в виски. Не то чтобы ревность… Нет. Скорее, дикое раздражение от того, что первую её искреннюю улыбку после всего этого кошмара вызвал он, а не я. Карл, будто прочитав мои мысли, едва заметно усмехнулся уголком рта и кивнул в мою сторону.
— Меня не благодари. Заказчик — вот он, — его палец ткнул в мою сторону. — Твой романтик озаботился твоим витаминным балансом.
Она тут же перевела взгляд на меня. И улыбка не исчезла. Напротив, она стала чуть шире, мягче, а в её глазах мелькнуло то самое смущённое, тёплое понимание, от которого у меня перехватило дыхание. Карл, удовлетворившись произведённым эффектом, хлопнул меня по плечу и вышел, оставив нас наедине с этим абсурдным сладким подарком и внезапно наступившей тишиной.

Она опустила глаза, нервно перебирая блестящие фантики, и сглотнула. Когда она заговорила снова, её голос был таким тихим, таким хрупким, что я наклонился ближе.
— Арло… — она начала, не поднимая головы. — Можно мне… поговорить с бабушкой?..
Я резко выдохнул и покачал головой. Нет. Это было неразумно. Опасная слабость.
— Ну пожалуйста… — она подняла на меня взгляд, и в её глазах уже стояли слёзы, делая их огромными и бездонными. — Я так по ней скучаю… Один звонок. Одну минуту. Прошу. Не больше. Я просто… я должна услышать, что с ней всё в порядке.

Я зажмурился на секунду, проводя ладонью по лицу, по щетине, отросшей за эти бесконечные сутки. Это была ошибка. Глупость. Но вид её глаз, этой немой, отчаянной мольбы, был сильнее всех моих правил, сильнее осторожности. Не говоря ни слова, я достал из кармана телефон. Нашёл в памяти номер. Набрал. В трубке ответили мгновенно.
— Передайте трубку ей, — бросил я, не здороваясь, и протянул телефон Белле.

Она взяла его дрожащими руками. Поднесла к уху. И в тот же миг, как только услышала голос на другом конце, её глаза наполнились слезами, которые тут же покатились по щекам.
— Б…бабушка? — прошептала она, и её голос разбился о рыдание.
— Беллочка?.. Дочка, это ты? — донёсся из трубки старческий, дрожащий от волнения голос.
Белла сжала телефон так, что её пальцы побелели.
— Да, бабушка, это я… — она сглотнула ком, вставший в горле. — Со мной всё хорошо. Я… я скоро вернусь…
— Дочка, где ты? И когда ты вернёшься? Ты теперь… устроилась на работу? — голос старушки звучал растерянно и полно надежды. — Это ты этих парней ко мне позвала?.. Они… они такие хорошие, лекарства привозят, продукты…
Белла подняла на меня взгляд, полный невыносимой боли и стыда, и снова опустила глаза.
— Я… да. Да, я на работе. Всё хорошо. Вернусь… через девять месяцев, наверное… — и снова её влажные, сияющие глаза встретились с моими. Она сознательно произнесла этот срок, бросила его между нами, как вызов и как приговор одновременно.

Девять месяцев.
Слова повисли в воздухе. В её взгляде не было страха. Было принятие. И новая, странная решимость.

Они поговорили ещё немного. Потом связь прервалась. Она молча протянула мне телефон, вытерла ладонью мокрые щёки.
— Спасибо… — прошептала она.
Я просто кивнул, засовывая телефон в карман.

— Ты уверена, что вернёшься через девять месяцев? — спросил я, и в моём голосе, помимо воли, прозвучала лёгкая, почти насмешливая нотка. Попытка вернуть контроль, снова стать тем, кто держит все нитки. — Девочка не отступает.
Она ничего не ответила. Её молчание было красноречивее любых слов.
— Завтра тебя выпишут, — сказал я уже совершенно бесстрастно, поворачиваясь к выходу.

Я сделал два шага. Руки в карманах сжались в тугой ком. Что-то внутри рвалось наружу — не ярость, не жалость, а что-то третье, дикое, всепоглощающее. Это «спасибо», эта душераздирающая ложь бабушке, эти «девять месяцев», её покорность и эта чёртова, неистребимая воля в её глазах… Всё это смешалось в один тугой, болезненный узел под рёбрами.

Я резко остановился. Не думая. Повернулся. Двумя длинными шагами снова оказался у её кровати. Моя рука сама потянулась вперёд. Я взял её за подбородок — мягко, но неотвратимо, приподняв её лицо. И прежде чем она успела понять, что происходит, я приник к её губам.

Этот поцелуй был жаждущим. Жадно-нежным. Я целовал её, пытаясь передать всё, что клокотало внутри — яростную злобу за то, что с ней сделали, это дурацкое, всепоглощающее облегчение, что она жива, и тёмное, всепоглощающее чувство собственничества, которое уже не имело ничего общего с холодным расчётом о наследнике. Я боялся причинить ей боль, чувствовал под пальцами хрупкость её челюсти, и это сдерживало меня, делая поцелуй одновременно страстным и бесконечно осторожным.

Она не отвечала. Но и не отстранялась. Замерла, позволив мне это. Её губы были мягкими, чуть шершавыми от болезни, они пахли больничным чаем и солью от слёз.

Я оторвался, моё дыхание сбилось. Мир сузился до её потрясённых глаз. В этот момент мне было плевать на всё. Этот поцелуй был необходимостью. И я понял: буду целовать её каждый день. Потому что хочу. Хочу видеть её рядом, чувствовать её кожу, знать, что она — моя. Видеть её такой, беспомощной, было всё равно что впускать в вены яд.

Я отступил на шаг, всё ещё держа её лицо в ладони.
— Никто и никогда больше не посмеет тебе навредить, — прошептал я, глядя прямо в её глаза. — А если посмеют…
Я не стал заканчивать, лишь слегка наклонил голову, позволяя ей самой дорисовать картину. В моём взгляде она должна была прочитать всё. Всю холодную, беспощадную ярость. Я отпустил её, провёл большим пальцем по её влажной щеке, смахивая последнюю слезу. Потом развернулся и вышел, не оглядываясь.

Мысль в голове была чёткой и окончательной: А если посмеют, то я расчленю их и скормлю псам.