глава 12

Изабелла Конти

Я сидела, прижавшись спиной к холодным металлическим прутьям спинки кровати, и не могла пошевелиться. В голове стоял оглушительный гул, смешанный с бешеным стуком сердца. Губы всё ещё горели. Я могла чувствовать их припухлость, вкус его – смесь мяты, сигарет и чего-то неуловимо чужого, мужского. Этот поцелуй… Он был не как первый. Первый был захватом, вторжением, знаком собственности. Этот… этот был другим. Длинным. Медленным. Страстным, но в этой страсти была какая-то отчаянная нежность, которой там, в глубине, быть не должно.

Что он задумал? Какой в этом смысл? Решил влюбить в себя? Сделать так, чтобы я сама приковала себя к нему цепями каких-то чувств? Чтобы я сама захотела остаться в этом золотом, страшном плену?

На какой это, чёрт возьми, плен? Разве пленниц так целуют? С таким… с таким поглощающим вниманием, будто в этот миг не существует ничего, кроме её губ? Разве о пленницах так беспокоятся? Не спят ночами, дежурят у больничных дверей? Разве ради пленницы человек, холодный и расчётливый как машина, готов убивать? Его слова, его взгляд, когда он говорил «никто не посмеет»… В них не было лжи. Была плотоядная, первобытная правда хищника, охраняющего свою добычу. Но разве добычу целуют? Разве её держат на руках так, будто боятся уронить?

Я с силой потёрла ладонями глаза, пытаясь стереть и этот образ, и это жгучее, противоречивое ощущение на губах. Мир не вставал на место. Он раскалывался на острые, нестыкующиеся осколки.

В этот момент дверь палаты открылась. Вошёл врач. Но не она, не та усталая, внимательная женщина, что вела моё лечение. Это был мужчина. Высокий, жилистый, в таком же белом халате. Но что-то в нём было с самого начала не так. Он двигался слишком бесшумно для больничного работника. Его взгляд, единственный глаз (второй был скрыт под чёрной повязкой, а от неё через весь лоб, пересекая бровь, уходил под медицинскую маску грубый, багровый шрам), скользнул по мне быстрым, оценивающим скальпелем. Он был уродлив. Не просто некрасив – страшен. И этот ужас был не от внешности, а от той пустоты, той ледяной, нечеловеческой расчётливости, что веяло от него. Он не внушал доверия. Он внушал первобытный, животный страх.

Он подошёл вплотную к кровати, не говоря ни слова. Его тень упала на меня.
— Как вы себя чувствуете? — голос был низким, сиплым, лишённым какой-либо эмпатии. Это был голос, читающий вопрос из инструкции.
Я инстинктивно отодвинулась, насколько позволяла спинка кровати, и кивнула, стараясь говорить как можно спокойнее и чётче, давая понять, что помощь не нужна.
— Я чувствую себя хорошо. Врач сказала, завтра выпишут.

Он не отреагировал. Его единственный глаз не отрывался от моего лица. Затем быстрым, отточенным движением он достал из кармана халата небольшой шприц, уже наполненный мутной, желтоватой жидкостью. Без лишних слов, не глядя, он нашёл трубку моей капельницы и, проткнув её иглой, медленно надавил на поршень.

Ледяной ужас, острее любого ножа, пронзил меня.
— Ч… что это? — выдохнула я, глаза расширились от страха, следя за тем, как эта неизвестная субстанция смешивается с физраствором и неумолимо, капля за каплей, начинает свой путь по трубке к игле в моей вене. Внутри всё сжалось, стало крошечным и беззащитным.
— Необходимое лекарство, — монотонно ответил он, внимательно наблюдая, чтобы в шприце не осталось ни капли.

Время замедлилось. Я видела, как эта жидкость приближается к развилке, вот-вот она потечёт прямо в меня. И в этот миг дверь снова распахнулась. На пороге замерла моя врач. Её лицо, обычно спокойное, исказилось недоумением и мгновенной настороженностью.
— Кто вы? Что вы делаете? Я не назначала никаких дополнительных инъекций!

Её голос, резкий и властный, стал тем спусковым крючком, который выдернул меня из ступора. Во мне всё перевернулось, адреналин ударил в голову, смывая слабость. Я не думала. Я действовала. Резким, отчаянным движением я выдернула иглу из вены. Резкая боль, щелчок застёжки – и я свободна. Я спрыгнула с кровати, оттолкнувшись от этого мужчины в халате, и рванулась к двери.

Босиком. Слабая, дрожащая. В одном лишь тонком, полупрозрачном больничном халате, который едва прикрывал тело. Я выскочила в коридор. Прохладный линолеум холодил ступни. Я бежала, не разбирая пути, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я искала его. Одного его. Неужели он уже ушёл? Прошу, Боже (хотя какому Богу молиться в таком аду?), скажите, что он ещё здесь. Что он где-то близко.

За спиной раздались тяжёлые, быстрые шаги. Он.
— Стойте! Вы же больны, вам нужна капельница! — его сиплый голос прозвучал совсем рядом.

Я успела свернуть за угол, но силы покидали меня. Ослабленные болезнью ноги подкашивались. Он настиг меня у окна в конце длинного коридора. Его рука, железная и безжалостная, обхватила мою талию, подняла почти с пола. Я закричала, забилась, извиваясь всем телом. Халат сполз с плеча, обнажив кожу. Холодный воздух и стыд ударили одновременно. Страх, густой и чёрный, сжал горло, вытесняя крик.
— Опустите меня! Помогите! Кто-нибудь!

Его ладонь грубо прижалась к моему рту, заглушая звуки. Запах больничного мыла и чего-то химического, едкого. И тут же – тупой, сокрушительный удар коленом в живот. Воздух с силой вырвался из лёгких. Всё тело обмякло, мир поплыл. Боль, тошнота, абсолютная беспомощность.

— Твою же мать, — раздался спокойный, почти ленивый голос прямо за спиной этого урода.

Мой мучитель резко обернулся, не выпуская меня из ослабевшей, но всё ещё цепкой хватки. В конце коридора, прислонившись к стене, стоял Карл. Он держал в руке телефон, но взгляд его был прикован к нам. И в следующее мгновение из-за него появился Арло. Он подбежал, и его лицо… Я никогда не видела на нём такого выражения. Каменная маска треснула, обнажив нечто первобытное и смертоносное. Его глаза сузились до щелочек, в них вспыхнул холодный, бездонный огонь абсолютной ярости.

Врач, поняв, что игра раскрыта, резко рванул прочь, таща меня, как трофей. Я беспомощно повисла в его руках, пытаясь упираться ногами в скользкий пол. Он бежал к большому окну в конце служебного коридора – оно было приоткрыто для проветривания, и за ним чернела зимняя ночь, этажом ниже.

Нет. Только не это. Пожалуйста, только не бросайте меня туда, — пронеслось в панике в голове.

Он подбежал к окну, размахнулся, чтобы швырнуть меня в чёрную бездну. Отчаяние придало последние силы.
— Арло! — крикнула я, и это был не зов о помощи, а констатация факта: он здесь. Он увидит.

И в этот миг мой мучитель замер. Странная, почти удивлённая гримаса исказила видимую часть его лица. Его хватка ослабла. Он покачнулся и тяжело рухнул на колени, а затем на пол, отпустив меня. Я едва успела в последний момент уцепиться пальцами за холодный подоконник, тело моё уже вылетело в проём, в пустоту. Ледяной ветер хлестнул по ногам, по спине. Я вскрикнула, чувствуя, как пальцы соскальзывают с гладкой поверхности.

И тут железная хватка обхватила моё запястье. Меня рывком, с такой силой, что плечо хрустнуло от боли, втянули обратно, в тепло и свет. И прежде чем я успела понять что-либо, я была уже прижата к твёрдой, знакомой груди, обвита руками, которые дрожали от напряжения или от чего-то ещё. Он держал меня так крепко, будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира.

Я, задыхаясь, откинула голову и посмотрела на того, кто был секунду назад моей смертью. Он лежал неподвижно. На спине его белого халата быстро расползалось алое, мокрое пятно. Арло выстрелил в него. Чётко. Молча. Без колебаний. Пока я летела к окну, он просто… ликвидировал угрозу. Кровь ударила мне в виски, застучала в ушах.

— Брат, нам пора валить! — крикнул Карл. Его голос был деловым, но в нём слышалось напряжение. По коридору уже несся гул бегущих людей, тревожные крики.

Арло, не выпуская меня из объятий, одним движением осмотрел, не задела ли меня пуля, не было ли новых ран. Его пальцы быстро, профессионально ощупали голову, шею, плечи. Карл в это время шагнул вперёд, и я увидела, как он достал из-за пояса свой пистолет и направил его в сторону приближающихся санитаров и врачей. Моё сердце просто остановилось. Сейчас начнётся бойня.

Но Арло резко одной рукой прижал мою голову к своему плечу, ладонью закрыл мне глаза.
— Не смотри, — его голос прозвучал прямо у уха, низко, напряжённо, но удивительно спокоен для происходящего. — И не сопротивляйся. Всё будет хорошо.

Он понёс меня, прижимая к себе, а я, ослеплённая его ладонью, могла только слышать. Я не видела Карла. Не видела его пистолета. Но я слышала его голос, резкий, властный: «Назад! Все назад, если жизнь дорога!» Я не слышала выстрелов. Только крики, шум падающего оборудования, испуганные возгласы и тяжёлые, быстрые шаги Арло. Карл не стрелял. Он просто расчищал нам путь, используя оружие как аргумент и свою леденящую уверенность.

Арло шёл быстро, почти бежал, но его руки были невероятно крепки. Он нёс меня так, будто я не весила ничего, защищая своим телом от возможных угроз. Он дышал мне в волосы, его губы иногда касались моей шеи или виска — не поцелуи, а скорее бессознательные, успокаивающие прикосновения.
— Потерпи, малышка. Мы почти вышли, — прошептал он, и в его голосе, сквозь стальную хватку контроля, пробивалась та самая нежность, которая сводила с ума. Моё сердце колотилось так бешено, так громко, что, казалось, его стук должен быть слышен на весь коридор. И я была почти уверена, что он его чувствует — эту дикую, животную панику, бьющуюся о его рёбра.

Но больше всего, больше даже чем страх за свою жизнь, меня пугало сейчас другое. Совершенно чёткая, ясная картина: Арло. Холодное лицо. Приподнятая рука. Глухой, негромкий хлопок. И человек, падающий замертво.

Арло выстрелил. В человека. Убил его.

Он киллер. Профессиональный убийца. Это его работа, его суть. Это нормально, Белла, пыталась я убедить себя, вжимаясь в его плечо. Ты же знала. Он сам сказал. Теперь ты видела. Тебе придётся смириться с этим.

Но один вопрос вставал в сознании, острый и леденящий, заглушая все остальные: А сможет ли он когда-нибудь выстрелить в меня? В порыве гнева. В приступе ярости. Если я стану неудобной. Если я ослушаюсь. Если… если перестану быть той, кто ему «симпатичен». Киллер. Он привык решать проблемы окончательно.

Я сглотнула ком, вставший в горле, и неосознанно, вопреки страху, прижалась к нему ещё сильнее, ища в этом жестоком, опасном человеке хоть каплю тепла, хоть намёк на защиту от того ужаса, частью которого он сам и был. Парадокс, от которого разрывалось сознание: я боялась его. Но в этот миг он был единственным моим спасением.