глава 6

Изабелла Конти

— Я покупаю её, — произнёс мужчина, его голос прозвучал в кабинете ровно и бесстрастно, как заявление о покупке недвижимости. Его пальцы, всё ещё вцепленные в мои волосы, прижали мою голову к холодной, полированной поверхности огромного стола. Я лежала на боку, щекой чувствуя гладкость дерева, и видела только часть комнаты: дорогой ковёр, ножки стульев и блестящие туфли человека, которого он назвал боссом.

Мой взгляд, затуманенный болью и слёзами, скользнул вверх. Босс сидел в кресле, откинувшись на спинку. Это был мужчина лет пятидесяти, с холодным, отёкшим от безразличия лицом и маленькими, проницательными глазами-щёлочками. Он медленно, с преувеличенной скукой, осмотрел меня с ног до головы. Его взгляд скользил по разорванному кружеву, засохшей крови на щеке, грязи на ногах, синякам, проступающим на коже. В нём не было ни жалости, ни даже обычного человеческого любопытства. Был лишь холодный расчёт, оценка ущерба.

— Что с ней было? — спросил он наконец, разжёвывая каждое слово. — Похоже, её через мясорубку пропустили.

Мужчина, державший меня, лишь слегка пожал плечами, движение было почти небрежным, но его хватка от этого не ослабла.

— Парни нашли её в лесу уже в таком виде, когда искали. Видимо, кто-то успел напасть до нас. Или она сама об деревья побилась, убегая. — Он соврал так легко и нагло, что у меня внутри всё сжалось. Его пальцы в моих волосах слегка дёрнулись, как бы предупреждая молчать.

Босс затянулся сигарой, выпустил облако едкого дыма в мою сторону и раздражённо выдохнул, будто решал мелкую, но досадную проблему.

— Ладно. Пятнадцать тысяч евро. С учётом… восстановительного периода.

Мой «покупатель» нахмурился. Его брови сошлись, и в его прекрасном, холодном лице появилось выражение искреннего, почти оскорблённого возмущения.

— Пятнадцать? За это? — Он произнёс слово «это» с такой ледяной, презрительной интонацией, что я почувствовала, как по спине пробежал новый озноб. Он говорил обо мне, как о сломанной вещи, утратившей половину стоимости. — Вы смотрите только на синяки, Антонио. А я вижу то, что под ними.

Босс, Антонио, пожал плечами, его бесстрастие было противоположностью напряжённой энергии моего мучителя.

— Она красивая, да. Молодая. Но товар повреждён. Потенциальные покупатели любят идеал. А она теперь — проект по реставрации. Девственница? — вдруг уточнил он, его взгляд буравящим образом скользнул по мне снова.

Мужчина рядом со мной раздражённо, почти кивнул, и я почувствовала, как его челюсть напряглась.

— Да. Девственница. Это подтверждено. И это, в её случае, не преимущество, а осложнение, — он сказал это странно, с каким-то своим, внутренним смыслом. — Хорошо. Пятнадцать так пятнадцать. Завтра привезу.

Босс кивнул, уже потеряв интерес. Он повернулся к ноутбуку, и его пальцы застучали по клавиатуре. Сделка была завершена. Моя жизнь была оценена, обсуждена и продана за сумму, за которую в Неаполе можно было снять хорошую квартиру на полгода.

Железная хватка в моих волосах ослабла. Мужчина выпрямился, а затем, без лишних церемоний, подхватил моё обессилевшее тело на руки. Он нёс меня легко, как пустую коробку, но в этой легкости не было ни капли бережности — только эффективность. Я не сопротивлялась. Во мне не осталось сил даже на дрожь. Я зажмурила глаза, пытаясь отключиться, сбежать внутрь себя. В голове автоматически, как детская считалочка, понеслось: «Один… два… три…» Я должна была досчитать до десяти. До десяти, чтобы не заплакать. Чтобы не закричать. Чтобы не сойти с ума прямо у него на руках. «Четыре… пять…»

Он вышел из кабинета в коридор. И тут, почувствовав моё напряжённое безмолвие, он наклонил голову так, что его губы почти коснулись моего уха.

— Белла, Белла… — прошептал он. И в этом шёпоте не было ласки. Была какая-то странная, хищная задумчивость, смесь сожаления и удовлетворения, от которой кровь стыла в жилах. — Что же ты наделала?

Он вынес меня через боковой выход, не встретив ни души. Ночь встретила нас прохладным, влажным воздухом, пахнущим морем и далёкими огнями города. Он открыл дверь чёрного внедорожника и уложил меня на заднее сиденье так, как кладут груз — без жестокости, но и без малейшего намёка на то, что перед ним человек. Затем он сел за руль, и двигатель взревел низким, мощным рокотом.

Я лежала на кожаном сиденье, поджав под себя ноги, и закрыла лицо руками. Ладони были холодными, а кожа лица — горячей от стыда и унижения. «Во что я влипла? — пронеслось в голове тупой, безнадёжной мыслью. — Что он со мной сделает?» Образы сменяли друг друга: тёмный подвал, свист ремня, его прекрасное, бездушное лицо. И теперь — я была его. Официально. Легально, в его мире. Он заплатил.

— Поедем ко мне, — раздался его голос с переднего сиденья, ровный и спокойный, будто он говорил о прогулке в парк. — Я объясню тебе правила. Нужно сразу всё прояснить, чтобы потом не было… недоразумений.

Я ничего не ответила. Я просто обхватила себя за плечи, пытаясь хоть как-то согреться, хоть как-то защититься. Но я чувствовала себя абсолютно голой. Хотя на мне ещё висели клочья кружева и меха, я была раздета душой, до самого основания. Каждый его взгляд, каждое слово ощущалось как прикосновение к обнажённым нервам.

Мы ехали недолго. Вскоре машина свернула с шоссе на закрытую территорию, ворота бесшумно открылись, и мы въехали в парк, утопающий в темноте. Впереди выросло здание — не дворец, но огромный, современный, минималистичный дом из стекла и бетона, холодный и неприступный, как его хозяин.

Он вынес меня из машины и пронёс через огромную, пустую гостиную с панорамными окнами, в которых отражалось наше двойное изображение: он — сильный, несущий, я — бледное, окровавленное пятно в его руках. Он отнёс меня не в спальню, а в просторный, строгий кабинет, усадил на стул перед массивным письменным столом из тёмного дерева, а сам сел напротив.

На столе лежал чистый лист бумаги и дорогая перьевая ручка. Он взял ручку, положил перед собой лист, но не сразу начал писать. Его тёмно-карие глаза изучали меня, будто составляли каталог повреждений.

— Первое, — начал он, и его голос приобрёл официальный, безапелляционный тон. — Тебе нельзя выходить из дома без меня. Ни при каких обстоятельствах. Ни в сад, ни к воротам. Дом и территория — вот твой мир. Периметр охраняется, так что не пытайся повторить сегодняшний фокус. Это бесполезно.

Он отчётливо вывел на бумаге цифру «1».

— Второе. Ты не имеешь права флиртовать, строить глазки, улыбаться или каким-либо иным образом привлекать внимание других мужчин. Если сюда придут гости, ты будешь молчать и не поднимать глаз. Смотреть на них тоже нежелательно. Я тебя купил. Ты принадлежишь мне. Я не коллекционер, чтобы выставлять свою собственность на обозрение, и я не люблю делиться игрушками. Особенно новыми.

Он записал второй пункт. Ручка скользила по бумаге с мягким шуршанием.

— Третье… — он сделал паузу и отложил ручку, сложив пальцы домиком. Его взгляд стал пронзительным. — Я не собираюсь держать тебя здесь в качестве пленницы всю жизнь. Это не в моих интересах.

Мои глаза, до этого полуприкрытые от усталости и боли, широко распахнулись. Сердце ёкнуло, в груди вспыхнул крошечный, дикий, опальный огонёк надежды. Отпустит?

— Я отпущу тебя, — произнёс он, и слова эти повисли в воздухе, слишком прекрасные, чтобы быть правдой.

Слёзы, которые я с таким трудом сдерживала, навернулись на глаза, застилая его строгое лицо блестящей пеленой.

— Но только при одном условии, — продолжил он, и его голос стал тише, но от этого не менее весомым. — Если ты родишь мне сына.

Мир вокруг остановился. Звук — шум циркуляции воздуха в кондиционере, тиканье часов на стене — всё исчезло. В ушах зазвенела абсолютная тишина. Мои глаза, только что наполненные слезами, теперь округлились от неподдельного, животного ужаса. Руки, лежавшие на коленях, задрожали так, что я сцепила пальцы, пытаясь их унять, но тремор шёл изнутри, из самой глубины.

— Родить… сына? — переспросила я хриплым шёпотом, будто не расслышала, будто надеялась, что ослышалась.

Он кивнул, один раз, чётко. Никаких эмоций на его идеальном лице. Это был просто факт. Условие контракта. Затем он взял лист, дописал третий пункт и протянул его мне через стол.

— Мне нужен наследник. Обязательно сын, — добавил он, словно делая важную техническую поправку. — Если будет дочь… что ж, придётся пробовать снова. Я отпущу тебя только тогда, когда ты выполнишь условие. Не раньше.

Я не взяла бумагу. Я просто закрыла лицо руками. Ладони были влажными от слёз. Всё было кончено. Все надежды. Даже эта извращённая, ужасная надежда на свободу оказалась ловушкой, ещё более глубокой ямой. Родить сына этому… этому демону. Стать инкубатором для его наследника. И только потом, может быть, получить право на жизнь. Но какая это будет жизнь после этого?

И тут, сквозь панику, как острый нож, всплыл другой образ. Слабый, больной, любимый.
—А… а как же моя бабушка? — вырвалось у меня, голос срывался на плач. — Она… она умрёт без меня. Без лекарств. Она не протянет и месяца… Я должна…

Он медленно выдохнул, звук был полон пресыщенного раздражения.

— Ничего страшного, Белла. Смерть — вещь естественная. Она приходит ко всем. Рано или поздно. — Он произнёс это так, будто говорил о смене времён года.

Я опустила руки и подняла на него взгляд. Слёзы текли по моему лицу, смывая остатки макияжа и кровь. В его глазах я не увидела ни жестокости, ни злорадства. Только плоскую, леденящую рациональность. Он не издевался. Он просто констатировал факт, как и раньше. И в этом было самое страшное.

— Прошу… — прошептала я, и в этом слове была вся моя разбитая душа. — Спаси её. Хоть ради этого… ради твоего будущего сына… спаси её. Я на всё согласна. На всё!

Он смотрел на меня несколько секунд, его взгляд был нечитаемым. Потом уголки его губ дрогнули. Он усмехнулся. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка игрока, который только что получил козырь.

— Тогда два сына, — сказал он спокойно. — Цена за спасение твоей бабушки — ещё один мальчик. Согласна?

В моей голове что-то оборвалось. Отчаяние, надежда, страх — всё смешалось в один безумный вихрь. В этом вихре мелькнула дикая, истерическая мысль: а почему бы и нет? Если уж продавать душу, то полностью.

— Да! — выкрикнула я, не думая, захлёбываясь слезами и каким-то странным, истерическим смехом. — Да хоть пять! Хоть пять сыновей, только спаси её!

Он, который всё это время сохранял ледяное спокойствие, вдруг расширил глаза. Искреннее, неподдельное удивление мелькнуло в их тёмной глубине. Он откинулся на спинку кресла, изучая меня, как внезапно проявившуюся странную картину.

— Тогда пять, — произнёс он тихо, но очень чётко. И его взгляд стал пристальным, заинтересованным, будто он только сейчас по-настоящему увидел меня.

И тут до меня дошло. До моего сознания, затуманенного болью, страхом и истерикой, наконец донесся смысл моих же слов. Пять сыновей. Годы. Годы плена, годы… этого. Ледяной ужас обрушился на меня, смывая кратковременное безумие. Я вздрогнула, словно ошпаренная, и затрясла головой.

— Нет… — прошептала я, голос стал тихим и потерянным. — Нет, я… я пошутила. Я не думала…

Но было поздно. Он уже усмехнулся — на этот раз с оттенком чего-то вроде мрачного удовлетворения. Он встал с места, его высокая, мощная фигура заслонила свет от лампы. Он подошёл к окну, глядя в ночь, спиной ко мне.

Наступила тишина, напряжённая и бесконечно долгая. Я сидела, обхватив себя руками, и ждала. Ждала следующего удара, следующего унижения, окончательного приговора.

И тогда он, не оборачиваясь, спросил. Его голос прозвучал ровно, почти буднично, но в этой будничности скрывалась бездна:

—Какие ей нужны лекарства?