глава 17

Арло Карузо

Я вышел из её комнаты и зашёл в ванную комнату, притворив за собой дверь. Внезапно наступившая тишина после её криков давила на уши. Я снял с себя одежду, скомкал её и швырнул в корзину для стирки, не глядя. Материя пахла ею, сексом, её слезами и потом. Этот запах сводил с ума.

Я зашёл под душ, включив воду почти обжигающе горячей. Струи должны были смыть всё: остатки её слёз с моих рук, запах её кожи, липкость спермы на моём животе, и это давящее, тяжёлое напряжение, смешанное с жестокой, грызущей виной, которая сжимала мою душу в ледяной кулак.

«Ты… ты обманул меня!»

Её слова, отчаянные и полные ненависти, эхом отдавались в голове, заглушая шум воды. Я не хочу, чтобы она беременела. Я не хочу, блять, никакого ребёнка. Мне не нужен ребёнок, не нужны эти хлопоты, эта вечная привязка, этот маленький кричащий свидетель моих грехов. Мне нужна она. Только она. Её упрямство, её страх, её ярость, её тело, которое отвечало мне вопреки её воле.

Но ей всё равно на меня. Она выполняет то, что должна. Договор. Правила. Холодный, чёткий расчёт. А я… я уже давно запутался в своих собственных чувствах. Сам не знаю, чего хочу от неё. От этой связи.

Хотя нет. Вру самому себе. Я знаю, чего хочу.

Я хочу, чтобы она была рядом. Чтобы не боялась. Чтобы эта вечная, напряжённая война между нами, эти баррикады из страха и недоверия, наконец рухнули. Чтобы я просто мог защищать её. Заботиться. Держать рядом не как трофей, а как… Нет.

Любить?

Я встряхнул головой, резко вытер лицо ладонями, пытаясь физически отбросить эту чушь. Какая, нахуй, любовь? Я окончательно схожу с ума. Это слабость. Уязвимость. Она родит мне ребёнка — по договору — и уйдёт. На этом точка. Чистая сделка. Так должно быть. Так было задумано. Эти правила придумал я сам, чтобы сохранить контроль. А теперь сам же их ненавижу.

Я нервно, почти яростно выдохнул, выключил воду и вышел из душа, наспех обернув полотенце вокруг бёдер. Капли воды стекали по спине, но внутренний жар не унимался. В зеркале на меня смотрело моё же отражение — мокрые, спутанные волосы, тёмные круги под глазами, лицо, искажённое внутренней борьбой, которую я не мог подавить.

Хаос из перемешанных чувств накрыл с новой силой. Я — мудак. Полнейший. Зачем я её обманул? Чтобы доказать свою власть? Чтобы продлить эту пытку для нас обоих? Я же её купил. Чёртов договор. Я могу делать с ней всё что захочу. Это моё право, оплаченное её долгами, её бабушкой, её будущим. Но почему тогда её чувства стали для меня важны? С каких пор? Когда это случилось? Когда её слёзы перестали быть просто побочным эффектом, а стали ножом под рёбра? Как она вообще сумела так гипнотизировать меня, запутать, вывернуть наизнанку?

Что я к ней чувствую? Что я от неё хочу?
Ребёнка? Нет, не этого.
Что тогда?
Её любовь? Её внимание? Её искреннюю улыбку, а не ту, что скрывает страх?
С каких пор мне стало этого не хватать?

От ярости на себя, на эту неразбериху, я с силой ударил кулаком по зеркалу. Хрустальный звон, треск паутины, острые осколки, впивающиеся в костяшки. Боль была острой, чистой, понятной. Гораздо понятнее, чем всё остальное. Я подставил окровавленную руку под струю холодной воды, наблюдая, как розовые разводы кружатся в раковине. Физическая боль успокаивала внутреннюю бурю, хоть и ненадолго.

Я быстро, почти механически, прошёл в свою комнату. Переоделся в старые серые спортивные штаны, оставив торс оголённым — раны на руке надо было перевязать, но не сейчас. Потом. Сейчас было нужно другое. Я порылся в шкафу, нашёл самую маленькую из своих футболок, мягкие, почти ношеные треники. К чёрту разум. К чёрту этот бесконечный самоанализ и правила. Буду делать так, как говорит какая-то тёмная, иррациональная часть меня, которую я больше не могу игнорировать.

Я буквально ворвался в её комнату, отворив дверь одним толчком.

И… твою же мать.

В сердце ударило, как от удара ножом, при виде того, что я оставил после себя. Она лежала на краю кровати в той самой позе, в которой я её бросил. Ноги, испачканные подсохшей кровью и семенем. Волосы, растрёпанные и слипшиеся. На бёдрах и запястьях — свежие синяки от моих пальцев, рядом с теми, старыми, жёлто-синими. Ссадины. Лицо опухшее от слёз, веки красные. Вокруг — скомканная, окровавленная простыня, атмосфера полного разгрома и отчаяния. Такая голая, грязная и беспомощная, она спала, и её сон казался бегством от реальности, которую я создал.

Я медленно подошёл к кровати, и какая-то часть меня сжалась в комок стыда.
— Эй… — прошептал я, негромко дёргая её за плечо. — Проснись.

Она открыла глаза, и в них мелькнула та же животная паника, что и раньше. Она вздрогнула всем телом, отшатнулась, её взгляд метнулся по сторонам, ища угрозу, не понимая, что происходит.
— Пойдём в душ, — сказал я, сглатывая ком в горле. Голос прозвучал хрипло.

Она молча покачала головой, закусив губу.
— Выйди. Прошу тебя. Выйди, мне плохо, — выдавила она, и в её глазах снова навернулись слёзы.

Она боится меня. До дрожи. До тошноты. Этот страх, который я сам и посеял, теперь смотрел на меня её глазами, и это было невыносимо.
— Ты грязная, — настаивал я, стараясь говорить ровно. — Пойдём в душ, я помою тебя, и уйду спать. Тебе больно. Тебе нужна помощь.

Она замерла, но её руки мелко дрожали, лежа на простыне.
— Прошу. Выйди. Мне не нужна твоя помощь, — её голос был тонким, дрожащим, полным настоящего, глухого ужаса.

Раздражение, смешанное с отчаянием, снова подступило к горлу. Я не мог больше этого выносить. Не мог терпеть эту стену.
— Я не спрашиваю, — сквозь зуба сказал я и, решив действовать, взял её за запястье, чтобы поднять и взять на руки.

Она забилась, как дикое животное в капкане. Вырвалась с силой, о которой я не подозревал.
— Отпусти меня! — крикнула она, и в этом крике была не только ненависть, но и полная, абсолютная беспомощность.

Я отпустил её руку, но в следующее мгновение моя ладонь легла ей на шею — не душа, а просто жёстко, утверждая контроль.
— Делай то, что я тебе говорю. Сказал — идём в душ. Значит, идём в душ. Я не спрашиваю! — прорычал я ей в лицо, чувствуя, как теряю последние остатки терпения.

Я отпустил её шею, и она, движимая чистым инстинктом, замахнулась и ударила меня пощёчину. Звук шлепка прозвучал в тишине комнаты оглушительно.

Я усмехнулся, непроизвольно. Сила в ней была. Дух. Неплохо. Очень даже неплохо. Но позволять ей такое на себе — значит потерять всё.
— Ты не даёшь мне шансов нормально с тобой обращаться, — констатировал я, и в голосе моём прозвучала усталость. Я грубо подхватил её на руки, прижав к себе так, чтобы она не могла двигаться, и понёс к двери.

Она продолжала биться, её кулаки и ногти царапали мою грудь и спину, но её удары были для меня слабее укусов комара — физически. Но каждый из них отдавался внутри.
— Да пошёл ты! Ты обманул меня, а теперь ждёшь нормального обращения?! — выкрикнула она, и в её словах была горькая, справедливая правда.

Этот крик переполнил чашу. Я одной рукой, всё ещё держа её, взял её за шею и слегка сжал, не перекрывая дыхание, но делая положение безвыходным.
— Хватит уже. Я не буду гоняться за тобой, а твои манипуляции оставь при себе, — прошипел я, глядя прямо в её наполненные слезами глаза. — Не забывай, что ты здесь лишь вещь. Вещь, которую я купил. И я могу делать с тобой всё что захочу. Могу прямо сейчас, вот так, снова взять тебя. И что ты мне скажешь? «Ты не имеешь права»? Малышка, у меня все права. А сейчас мы идём в душ. Без лишних милостей.

Я отпустил её шею, и она, ослабевшая от борьбы и шока, начала сползать на пол. Но я не дал ей упасть, подхватив за талию и снова прижав к себе. Она обмякла, сопротивление внезапно ушло, сменившись ледяной, пустой покорностью, которая была в тысячу раз хуже.

Я занёс её в ванную, поставил в пустую ванну и открыл кран с тёплой водой. Мысль, язвительная и горькая, пронеслась в голове: все мечтают, чтобы я обратил на них внимание, а эта строит истерику из-за того, что я хочу её отмыть. Неблагодарная. Истеричка.

Вода начала наполнять ванну. Я взял губку и гель для душа. И начал мыть её. И тут что-то во мне переключилось. Вся грубость, всё насилие ушли. Движения моих рук стали осторожными, почти бережными. Я смывал с её ног кровь, аккуратно промывал синяки, осторожно намыливал её спину, плечи, руки. Я боялся причинить ей ещё больше боли. Она не смотрела на меня. Её взгляд был устремлён в стену, пустой и отстранённый. Она не напрягалась, не сопротивлялась. Ей было всё равно. И это равнодушие резало глубже любой ненависти.

Закончив, я выключил воду, взял большое мягкое полотенце и укутал её с головы до ног, как ребёнка. Потом поднял на руки — теперь она была легче пера. Наши взгляды на секунду встретились в зеркале. В её глазах я увидел лишь усталое недоумение и глубокую рану. Она тут же отвела глаза.

Я вынес её обратно в комнату, положил в кресло, пока сам подошёл к кровати. Скинул грязную, окровавленную простыню, смял её в комок и отшвырнул в угол. Из шкафа достал свежий, пахнущий чистотой комплект и, с непривычной для себя тщательностью, застелил постель. Она сидела в кресле и молча наблюдала, нахмурившись, будто не веря своим глазам.

Я понимал её реакцию. И сам не понимал своих действий. Зачем всё это? Чтобы загладить вину? Чтобы доказать ей… что? Что я не монстр? Но я и есть монстр. Я только что доказал это вновь.

Я подошёл, снова взял её на руки и перенёс на свежую кровать. Потом взял принесённую одежду — свою старую, мягкую футболку и штаны — и стал её переодевать. Она позволила делать с собой всё, что угодно, не оказывая ни малейшего сопротивления, что было ещё страшнее её борьбы. Я укрыл её одеялом, подоткнув края.

И тогда, недолго думая, я сам залез под одеяло рядом с ней. Она нахмурилась, резко повернулась ко мне спиной, всем видом показывая, чтобы я исчез.

Но я не собирался уходить. Я положил руку на её талию и мягко, но неуклонно, повернул её к себе, притянув. Она не сопротивлялась, но и не расслаблялась. Я обнял её, прижал к своей груди и зарылся лицом в её влажные, чистые теперь волосы, вдыхая знакомый, сводящий с ума запах шампуня и её кожи.

И тогда слова вырвались сами, тихим, сдавленным шёпотом, который я почти не узнал:
— Прости меня. Я не должен был так поступать. И уходить…

Прости?
Что, блять, со мной происходит?

Она ничего не ответила. Она просто лежала, застывшая в моих объятиях.

Я приподнял её голову, заставив посмотреть на меня. В полумраке её лицо было бледным и невыразительным.
— Я сказал «прости», — повторил я, и в голосе прозвучала не просьба, а требование. Требование к самому себе признать вину и к ней — эту вину принять.

Она смотрела на меня несколько секунд, а потом тихо, без выражения, ответила:
— Я услышала. Прощаю.

Это было не прощение. Это была капитуляция. Полная и безоговорочная. Но даже этих формальных слов было достаточно, чтобы какая-то адская тяжесть внутри сдвинулась с места. Я снова притянул её к себе, обвил руками крепче, прижал её голову к своему плечу. И закрыл глаза.

И заснул. Почти мгновенно. Так крепко и глубоко, как не спал, кажется, никогда в своей жизни. С ней в обнимку. С этим чудовищным, непонятным чувством, которое было сильнее страха, сильнее гнева, сильнее любого договора.