глава 30

Изабелла

Я медленно, без всякого аппетита, ела еду, которую принёс мне Арло. Это была не больничная пресная пища, а что-то из дорогого ресторана — лёгкий суп, запечённая рыба с овощами, всё в изящных контейнерах. Я заставляла себя глотать, потому что понимала: моё тело, истощённое горем и теперь ещё болезнью, нуждается в силе. Каждый кусок казался безвкусным, но я механически доедала, чувствуя его взгляд на себе.

Он выглядел так жалко… Нет, не жалко — это было не то слово. Он выглядел разрушенным. За эти пять дней, что я лежала здесь, он, казалось, прожил пять лет. Его глаза, обычно такие острые и ясные, были красными от недосыпа, с огромными, лиловыми синяками под ними. Лёгкая щетина превратилась в неопрятную, колючую поросль. Его всегда небрежные волосы теперь были растрёпаны, жирны у корней, висели прядями на лоб. И он похудел. Резко. Его скулы стали острыми, тень от них ложилась глубоко, а майка, в которой он сидел днём ранее, висела на нём свободно.

Он сидел и смотрел. Просто смотрел. Все пять дней. Его мир сузился до этой палаты, до моей койки, до звуков аппаратуры. Он почти не спал. Иногда его веки слипались, голова падала на грудь, но малейший мой шевель, вздох или стон — и он вздрагивал, глаза тут же широко открывались, полные паники, пока он не убеждался, что я просто перевернулась.

Приходил Карл, его правая рука. Он видел этот вид своего босса, этого живого призрака, и виновато, почти умоляюще смотрел на меня, будто я могла что-то изменить. Потом он безнадёжно вздыхал и уезжал. Вчера он улетел в Италию — решать какие-то неотложные дела Арло, которые тот, разумеется, полностью забросил.

Арло не отходил от меня. Он стал моей тенью, моим надзирателем и моей сиделкой в одном лице. Он приносил еду, потому что я наотрез отказывалась от больничных подносов. Он пытался говорить со мной — о чём угодно, о погоде за окном, о новостях, о глупостях, — лишь бы разорвать гнетущее молчание. Он был рядом. Всегда. Его присутствие, которое раньше давило, теперь стало чем-то вроде константы, фоном моего нового, больничного существования.

— Арло, — наконец сказала я, отодвигая тарелку. Голос мой звучал хрипло от долгого молчания. — Мне не одиноко… ты можешь идти. Отдохни. Поспи нормально.

Он медленно покачал головой, не отрывая взгляда от моих рук, сложенных на одеяле.

— Я уйду из этой больницы только вместе с тобой, — произнёс он тихо, но с той самой железной интонацией, которая не оставляла места для дискуссий. — Пока ты больна, я тоже болен. Мы связаны. Ты это знаешь.

Я сглотнула. Знаю. О, как я это знаю. Эта связь была не верёвкой, а стальной цепью, вросшей в плоть.

— Можешь хотя бы принять душ, — настаивала я, глядя на его засаленную майку. — Я вижу, как тебе хочется. Если ты отойдёшь на пару часов, со мной ровно ничего не случится. Клянусь.

Он долго смотрел на меня, его усталый мозг, казалось, взвешивал риски, просчитывал вероятности. Потом он кивнул, один раз, резко.

— Хорошо. Ты права. Я воняю, — он попытался усмехнуться, но получилась лишь гримаса. — Только прошу. Не вставай, никуда не уходи и… позвони мне, если что. Любое «что».

Я кивнула, обещая. Он поднялся с табуретки, его суставы хрустнули от долгой неподвижности. Он сделал шаг ко мне, наклонился… и замер. Его губы были в сантиметрах от моих. Раньше он никогда не спрашивал. Раньше он брал то, что хотел. Сейчас же в его глазах читался вопрос и… страх отказа. Он ждал разрешения, которого не получал уже много дней.

Я повернула голову в сторону, к окну, где за плотными шторами таился дневной свет. Поцелуй не состоялся.

Я слышала, как он замер, как его дыхание на миг остановилось. Потом раздался тихий звук — он выпрямился. Я не оборачивалась. Через мгновение дверь палаты тихо закрылась.

Я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание. Я ценю его заботу. Боже, как я могу её не ценить? Он, человек действия, сила, разрушающая всё на своём пути, вот уже пять дней складывается в гармошку на этом жалком стульчике, лишь бы быть рядом. Он любит. Он переживает так искренне, так по-детски отчаянно, что иногда от этого сжимается сердце. Он — мечта любой женщины, если вычеркнуть из уравнения его прошлое, его методы и ту маленькую деталь, что я его пленница.

Но…

В этом «но» заключалась вся моя боль. Без него я бы не смогла. Не смогла бы оплатить лечение бабушки тогда. Не смогла бы сейчас бороться с этой болезнью внутри меня. Он был моим проклятием и моим щитом одновременно.

Но с ним я ушла от бабушки. Оставила её одну в той старой квартире, полной воспоминаний, с пустыми обещаниями: «Я скоро вернусь, нонна, просто нужно решить некоторые дела». Я врала ей. Я предавала её каждый день, пока была с ним. Я говорила по телефону сдавленным голосом, стараясь, чтобы он не услышал в нём слёз.

Я умоляла его отпустить меня к ней. Хотя бы на день. Хотя бы на час. «Позволь мне просто поговорить с ней, Арло!» Его ответ всегда был один: «Нет». Он боялся, что я не вернусь. Боялся, что сбегу, спрячусь, исчезну. Хотя отлично знал, что найдёт меня. Он всегда находил. Его страх потерять меня оказался сильнее моего отчаяния увидеть её.

И в итоге… в итоге она умерла, думая, что её последняя родная кровь, её внучка, её Белла, её бросила. Умерла в одиночестве, с чувством, что она никому не нужна. Эта мысль съедала меня изнутри, была ядом горше любого рака.

Я осталась сиротой. Окончательно и бесповоротно. Больше я никогда не услышу её хриплое, ласковое: «Доброе утро, дочка». Никогда не смогу прижаться к её сухой, морщинистой щеке, не вдохну её запах — ваниль, лекарства и старое бельё.

Слеза, горячая и солёная, медленно потекла по моей щеке. Я резко вытерла её тыльной стороной ладони, разозлившись на свою слабость. В этот момент в палату зашла врач — женщина лет сорока с добрым, усталым лицом.

— Мисс Конти, — мягко начала она. — Вы не хотите немного выйти на свежий воздух? Вам будет полезно. Солнышко сегодня светит.

Конечно, я хочу. Мои ноги работают. Моё тело, хоть и слабое, может сделать несколько шагов. Это будет побегом. Пусть на пять минут, но побегом из этой комнаты, пропитанной запахом антисептика и его отчаянием.

Я кивнула.

---

Я стояла на небольшом крыльце, отведённом для пациентов, и глубоко, полной грудью вдыхала свежий, прохладный воздух. Он обжигал лёгкие, вытесняя из них застоявшийся запах болезни, лекарств и страха. Я закрыла глаза, позволяя слабому солнцу греть лицо. Это был первый момент за долгое время, когда я почувствовала себя хоть чуточку живой, а не просто сосудом для боли и диагноза.

— Здравствуйте, — раздался мужской голос рядом.

Я открыла глаза. Рядом, прислонившись к перилам, стоял мужчина в таком же больничном халате. Лет тридцати, светлые волосы, обычное, ничем не примечательное лицо. Он тоже, казалось, наслаждался свободой.

— Здравствуйте, — автоматически ответила я, внутренне съёживаясь. Я не хотела разговоров.

— У меня врачи все сигареты конфисковали, — сокрушённо вздохнул он, — может, у вас случайно найдётся? Умираю покурить.

Я отрицательно покачала головой.

— Ладно, — он пожал плечами. — А как вас зовут? — спросил он, и в его взгляде появилось любопытство.

— Изабелла, — ответила я коротко, уже желая оказаться обратно в своей палате. Мне стало не по себе. Появилось иррациональное, но острое чувство, будто за нами наблюдают. Будто Арло, где бы он ни был, видит эту сцену.

Я огляделась по сторонам. Никого. Только пара медсестер вдалеке.

— Я Майкл, — представился он, улыбаясь.

Я кивнула, уже поворачиваясь к двери. Пора уходить. Но в этот момент он неожиданно шагнул ближе и взял меня за руку выше запястья. Его прикосновение было неприятным, навязчивым.

— Может, познакомимся поближе? Мне так одиноко тут одному, а вы такая… — он не успел договорить.

— Она занята, — раздался голос.

Голос, низкий, спокойный, но налитый такой скрытой угрозой, что по спине пробежали мурашки.

Мы оба обернулись. В нескольких шагах от нас стоял Арло. Чистый, выбритый, в свежей тёмной футболке и джинсах. Его мокрые волосы, как всегда, были небрежны. Он пах не больницей и потом, а дорогим мылом и своим привычным, древесным одеколоном. Как он успел? Он не мог уехать домой и вернуться так быстро… Значит, он просто воспользовался душем где-то здесь, в больнице.

Его взгляд скользнул по мужчине, по его руке, всё ещё лежащей на моей. Это был не просто взгляд. Это был приговор. Молчаливый, ледяной, обещающий необратимые последствия. Майкл инстинктивно отдернул руку, как от огня.

Я, не говоря ни слова, выдернула свою руку и быстро пошла к входу, оставив их двоих снаружи. Я не оборачивалась, но слышала за спиной тихий, отчётливый голос Арло, обращённый к тому парню. Я не разобрала слов, но тон не оставлял сомнений: это было обещание боли, если он посмеет приблизиться снова.

Через мгновение его шаги нагнали меня в коридоре. Он шёл сзади, не догоняя, не обгоняя. Мне было невыносимо некомфортно. Я чувствовала его взгляд между лопаток, ощущала, как пространство вокруг сжимается, наполняясь его гневом и ревностью. Будто хищник, вышедший на лёгкую прогулку за своей добычей, которая чуть не ушла.

Я не выдержала и резко обернулась.

— Я имела право подышать свежим воздухом! — выпалила я, предвосхищая его упрёк.

Он усмехнулся. Сухо, беззвучно.

— Удивительно, — произнёс он, останавливаясь в шаге от меня. — Пока я был рядом, воздуха в палате тебе, видимо, хватало. Только я отвернулся — и сразу возникла острая необходимость выйти. Совпадение?

— Я вышла потому, что мне предложили! — сказала я, чувствуя, как закипаю от его тона.

Он приподнял одну бровь, скептически, изучающе.

— Кто предложил? Тот… парень? — он произнёс последнее слово с таким презрением, будто это было насекомое.

Я нервно выдохнула, отводя взгляд.

— Нет. Врач. Женщина-врач.

Он не ответил. Просто подошёл ещё ближе, сократив дистанцию до нуля. Я почувствовала тепло его тела, запах чистоты, исходящий от него. Его рука поднялась, и его пальцы, тёплые и твёрдые, легли мне на шею, на место, где пульсировал живой, испуганный нерв. Он не сжимал. Просто держал. И наклонился так, что его губы оказались в сантиметре от моих.

— Можно поцеловать? — спросил он шёпотом.

Спросил. Снова. Я сглотнула ком, вставший в горле. Этот вопрос, эта формальность звучали так неестественно из его уст, так чуждо, что были страшнее любой грубой силы. Я медленно покачала головой.

Его пальцы на моей шее на миг напряглись, а затем ослабли, отпустили меня. Он отстранился, и на его лице промелькнула горькая, кривая усмешка.

— Всё настолько плохо? — спросил он, и в его голосе впервые за эти дни прозвучала не усталость, а настоящая горечь. — Я даже поцеловать тебя не могу?

Я не могла смотреть ему в глаза. Мой взгляд упал на его грудь, на ткань футболки.

— Я не нуждаюсь в тебе, Арло, — прошептала я, и слова резали моё собственное горло. — Хватит на меня тратиться. Ты тратишь силы, нервы, деньги… а я не вижу смысла жить. Вообще.

Его взгляд опустел. В нём погасла последняя искра — горечи, злости, чего угодно. Осталась только та самая ледяная пустота, которую я видела в зеркале на его лице несколько дней назад.

— Тогда живи ради меня, — сказал он тихо, но с абсолютной, не допускающей сомнений убеждённостью. — Я живу ради тебя. Это достаточно веский смысл. Для нас обоих.

Я ничего не ответила. Просто повернулась и пошла по коридору к своей палате, чувствуя, как он беззвучно следует за мной, как моя тень, моё наказание, мой крест.

Он зашёл следом и снова устроился на свою вечную табуретку. Тишина повисла тяжёлым, густым покрывалом. Он смотрел в пол, а потом заговорил. Голос его был тихим, но каждое слово врезалось в память, как нож.

— Помнишь, как мы целовались в машине, после наших первых признаний? Ты плакала, а я смеялся, и мы были счастливы, как два идиота. Помнишь, как смотрели друг на друга за ужином, даже не трогая еду? Как будто в мире не было ничего, кроме нас двоих. Помнишь наш танец в гостиной, в два часа ночи, под какую-то дурацкую песню по радио? Ты тогда так смеялась… А когда я сказал, что мы летим в Нью-Йорк, ты прыгала от счастья, как ребёнок. Я тогда поклялся себе… поклялся, что сделаю всё, чтобы ты всегда, всегда была такой. Счастливой.

На моих глазах навернулись предательские слёзы. Я резко отвернулась к стене, стиснув зубы, пытаясь сдержать рыдание, которое рвалось наружу.

— Прошу тебя, Арло… уйди, — выдавила я сквозь спазм в горле.

Он не ушёл. Вместо этого его рука накрыла мою, лежащую на одеяле.

— Пойми же, — его голос сорвался, в нём зазвучала хриплая мольба. — Я не виноват в её смерти! Я боролся до конца!

Я дёрнула руку, будто от прикосновения раскалённого железа.

— Ты украл у меня время! Последнее время!

— Я продлил ей жизнь! На месяцы! Я дал вам обеим эти месяцы!

— И отгородил меня от неё! — закричала я, наконец оборачиваясь к нему, и слёзы потекли сами собой. — Она умерла, думая, что я её бросила! С чувством одиночества и предательства! И это твоя вина!

Он встал. Медленно, как поднимается хищник перед прыжком. Он наклонился ко мне, взял меня за подбородок, заставил смотреть в его горящие, безумные глаза.

— Ты будешь со мной до конца своих дней, Белла. До самого последнего твоего вздоха. Так что лучше сразу прекрати этот спектакль. Вернись ко мне. Стань прежней. И не строй из себя… похуистку, — последнее слово он выговорил с холодной, убийственной презрительностью.

Я сжала челюсть так, что заболели виски. Внутри всё кричало от боли и ненависти.

— Мне плевать на тебя, — прошептала я, и каждый звук был осколком стекла. — Как прежде уже не будет. Никогда. Смирись с этим.

Он отодвинулся, и его лицо снова стало маской. Маской Арло Карузо. Киллера. Хозяина.

— Ты права, — сказал он ледяным, ровным тоном. — Будет ещё лучше. Ты станешь моей пленницей. Родишь мне сына. И станешь моей игрушкой. Красивой, молчаливой игрушкой. Как и планировалось изначально. Всё вернётся на круги своя.

Я усмехнулась. Горько, истерично. Угрозы? Сейчас?

— Решил вернуться к угрозам? Я не буду тебе ничего рожать. Мне больше не нужна та свобода, которую ты обещал. И как только я стану твоей игрушкой, я зарежусь. На следующий же день. Поклянусь.

Он тоже усмехнулся. Зловеще, спокойно.

— Зарежешься? Интересно, как? Сидя в подвале, прикованная наручниками к стене, я сильно сомневаюсь, что у тебя получится найти для этого подходящий инструмент.

Я посмотрела прямо в его глаза, в эти тёмные, бездонные глубины, и увидела. Увидела его истинное лицо. Лицо Арло Карузо. Не того мужчину, который плакал у моей койки, а того, кто пришёл за мной в тот роковой день.

— Ты не человек, — прошептала я, и в этом не было даже ненависти. Было лишь холодное, окончательное осознание.

Он усмехнулся снова, и в этой усмешке была бесконечная усталость от всего мира.

— А кто человек? Ты? — спросил он, и его голос звучал почти философски. — Человек — это тот, кто позволяет своей бабушке умереть в нищете, не имея денег на врачей? Или тот, кто делает для любимой женщины всё, даже самое грязное и жестокое, чтобы в конце концов… сделать её игрушкой?

Он помолчал, и взгляд его стал отстранённым, будто он смотрел куда-то внутрь себя.

— Ты права, — повторил он тихо, почти для себя. — Это не поступок человека. Это поступок ебаного лоха.

И, не добавив больше ни слова, он развернулся и вышел из палаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Я осталась одна. В гулкой, давящей тишине, нарушаемой лишь равномерным писком аппаратуры. И тогда, когда его не стало рядом, когда исчезло даже давление его присутствия, я позволила себе то, что сдерживала все эти дни. Губы задрожали, дыхание перехватило. Я втянула голову в плечи, обхватила себя руками и, уткнувшись лицом в колени, начала сдерживать рыдания, которые рвали грудь на части. Я сжимала челюсти до боли, кусала губы, но тихие, беззвучные всхлипы всё равно вырывались наружу, сотрясая моё беспомощное, преданное, умирающее тело.