глава 27

Изабелла Конти

Воздух в номере отеля казался густым, как сироп, и таким же тягучим. Каждый вдох давался с трудом, цеплялся за рёбра изнутри, обжигал гортань. Я продвинулась к нему по кровати, покрытой мятым шёлком простыней, и вцепилась руками в его плечи. Пальцы впились в кожу, в твёрдые мышцы, будто искали там точку опоры для рушащегося мира.

- П...прошу тебя, - выдавила я, задыхаясь. Слова рвались наружу обломками, каждый слог - отдельная пытка.

Он заметил это сразу - он всегда замечал всё, что касалось меня. Его внимание было радаром, вечно настроенным на частоту моего дыхания, биения сердца. В его глазах, тёмных и всегда слишком внимательных, мелькнула та самая стремительная искра тревоги, которую я научилась узнавать. Он мгновенно сел, оторвав спину от изголовья, и взял моё лицо в свои ладони. Его руки были тёплыми, шершавыми от старых шрамов, и они пытались удержать, зафиксировать моё дрожание.

- Успокойся, прошу, тебе и так плохо, - сказал он, и его голос был низким, натянутым, как струна перед разрывом. В нём звучала мольба, но для меня она была лишь белым шумом, фоном к оглушительному грохоту, который бушевал у меня в голове. Грохоту одной-единственной мысли, одного-единственного образа, который не давал дышать.

Я откинула его руки. Прикосновение, которое раньше согревало, сейчас обжигало, как прикосновение предателя. Как поцелуй Иуды.

- Ты обещал мне! - крик вырвался не моим голосом. Это был хриплый, сорванный вопль существа, рождённого из чистой, неразведённой боли. Существа, которое вселилось в меня в тот самый миг, когда телефонный звонок перечеркнул всё.

Я начала бить его. Как могла. Беспомощно, яростно, без ритма и силы. Кулаки обрушивались на его грудь, на плечи, на то место, где должно биться сердце. Сколько сил хватало? Оказалось, хватает только на это - на отчаянные, слабые удары о каменную стену его молчания, его вины, его попыток удержать меня в реальности, которая меня больше не устраивала.

- Ты говорил, что с ней всё будет хорошо! - выла я, захлёбываясь солёными слезами и воздухом, которого вечно не хватало. Каждое слово резало горло изнутри, как осколки разбитого стекла. - Ты клялся! Лучшие врачи, лучшая клиника, всё под контролем! Вся эта ложь! Вся!

Он не держал меня, не пытался остановить, схватить за запястья. Он давал себя бить. Его тело лишь слегка подавалось под ударами, принимая их, как принимает скала удары волн. Его взгляд не отрывался от моего лица, и в глубине этих тёмных глаз, за завесой терпения и той немой агонии, что я в нём видела, копилась своя буря. Но он сдерживал её. Сдерживал для меня.

- Прошу, успокойся, - повторил он, не повышая голоса, не пытаясь перекрыть мой нечеловеческий крик.

В дверь номера застучали. Сперва вежливо, потом настойчивее, обеспокоенно. Стук отдавался в висках тупыми ударами. Нам было плевать. Весь мир сузился до этой комнаты с дорогими обоями, до пространства между кроватью и окном, до пропасти, что зияла между нами двумя.

Моё тело бледнело, покрывалось ледяной, липкой испариной. Мурашки бежали по коже волнами, предвестники конца света, который уже наступил, но который я отказывалась принять.

- Что ты сделал?! - закричала я, пытаясь сквозь водопад слёз, застилавших всё, разглядеть его черты. Найти в этом знакомом лице хоть тень правды, которую можно было бы разорвать, растоптать, уничтожить.

Я вскочила с кровати, ноги подкосились, но я устояла. Он - следом, мгновенно, будто был привязан ко мне невидимой нитью, будто боялся, что я рассыплюсь в прах, если он упустит меня из поля зрения хоть на секунду.

Я рванулась к окну, к этому большому прямоугольнику тусклого городского света. Руки дрожали, пальцы скользили, не слушались, не могли найти щеколду, не могли отщелкнуть замок. Я хотела воздуха. Настоящего, холодного, колющего воздуха, который выбьет из лёгких эту тяжесть, смоет с кожи этот липкий ужас.

- Отпусти меня! - закричала я, отчаянно замахав руками, когда его железные руки обхватили меня за талию и легко, слишком легко, оторвали от пола. Мои босые ноги беспомощно повисли в воздухе.

Он встряхнул меня, перевернув лицом к себе. И в его глазах наконец вспыхнул тот самый огонь, который он так тщательно хоронил, прятал под слоями контроля. Огонь отчаяния, страха и той ярости, что рождается от бессилия.

- Успокойся! - уже крикнул он, и в его голосе прорвалось что-то дикое, первобытное. - Ты больная? Ты куда собиралась?!

Я вырывалась, извиваясь в его хватке, как пойманная рыба на крючке, готовая порваться, но не сдаться.

- Убей меня! - выдохнула я прямо в его лицо, и моё дыхание, сбитое, прерывистое, должно было быть ему ненавистным. - Где твой пистолет, Арло? Где? Ты же чёртов киллер! Исполни свой долг! Сделай это!

Он закрыл мне рот ладонью. Резко, грубо. Его пальцы пахли кожей, табаком и ещё чем-то неуловимо металлическим - оружием, опасностью, той жизнью, от которой он так безуспешно пытался меня оградить. Не дав опомниться, он пронёс меня через комнату и втолкнул в ванную. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Только тогда он отпустил меня.

Силы покинули меня разом. Я рухнула на холодный кафельный пол, на колени. Боль от удара даже не дошла до сознания. Ползком, как раненое животное, я подобралась к его ногам, обхватила его икры, прижалась лбом к его коленям.

- Молю тебя, - прохрипела я, и голос сорвался в беззвучный шёпот, в котором не осталось ничего человеческого. - Застрели меня... Пожалуйста. Не могу я. Не могу без неё.

Он не оттолкнул меня. Вместо этого он медленно, будто через невероятное сопротивление, опустился на колени передо мной. Мы оказались на одном уровне, лицом к лицу в этой стерильной, ярко освещённой клетке.

- Больше никогда, - сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в память, - никогда не падай на колени перед кем-то. Слышишь? Никогда. Это все должны падать перед тобой.

Он заправил мои мокрые от слёз и пота пряди за уши. Его большие руки снова оказались на моих щеках, держали моё лицо, заставляя смотреть на него.

- Я не собираюсь тебя убивать, Белла, - он сглотнул, и его кадык нервно дёрнулся. - Мне легче застрелиться самому. В сто раз легче.

Я подняла на него взгляд. Его брови были сведены, образуя глубокую складку боли и концентрации. А мой взгляд... Я чувствовала, что он пуст. Мёртв. Таким, как у тех, кого уже нет. В нём не осталось ничего, кроме отражения белого кафеля и его искажённого страданием лица.

- Чёрт возьми, ангел... - он прошептал, и его голос дрогнул. - Ты... тебе... тебе плохо. Здесь и сейчас. Подожди... я сейчас. Мы сейчас всё...

Он говорил обрывочно, бессвязно, сам не понимая, что говорит, теряя ту самую железную хватку над ситуацией, которой всегда славился. И это, наверное, испугало его больше всего. В следующее мгновение он сорвался с колен, подхватил меня на руки - легко, как перышко, будто я и правда не весила ничего, - и, не обращая внимания на наш вид, вынес из ванной, через номер, в коридор.

Он бежал. С голым торсом, в одних спортивных штанах, а я в его руках - в тонкой ночнушке, промокшей от слёз и воды. Мир мелькал пятнами света, до нас доносились возгласы, но он не останавливался. Его сердце билось гулко где-то у меня под ухом, ритмично, отчаянно.

Тьма накрыла меня с головой ещё до того, как мы достигли лифта.

---

Я проснулась. Резкий, знакомый запах антисептика, приглушённый гул аппаратуры, жёсткая, неудобная кушетка под спиной. Больничная палата. Оказалось, я потеряла сознание.

Первое, что я увидела, - его. Арло сидел на стуле у койки, склонившись вперёд, локти на коленях. Его лицо было обращено ко мне, и в его глазах... они были красными, воспалёнными. Следы усталости? Или он плакал? Мысль была настолько чужеродной, что мозг отказался её принять.

- Белла... - прошептал он, и это было просто слово, выдох, полный такого облегчения, что меня от него передёрнуло. Он осторожно, будто боясь обжечься или разбить, взял мою лежащую на одеяле руку в свою.

Я ничего не ответила. Я не могла говорить. Но что хуже - я не могла чувствовать. Его тепло, которое когда-то, в другой жизни, согревало меня до самых костей, теперь было чужим. Оно обжигало холодом. Теперь мне было физически больно видеть его. Видеть того, кто был рядом, когда её не стало. Кто знал и не сказал. Кто украл последние моменты.

Она погибла. Бабушка. Нонна. Единственный человек, ради которого стоило дышать, просыпаться, терпеть. Солнце моего тёмного мира погасло, и теперь всё погрузилось в беспросветную, вечную ночь.

Я медленно, с усилием, отодвинула свою руку из-под его ладони.

Он вздрогнул, будто его ударили током, и поднял на меня взгляд. В его глазах читалась тщетная попытка понять, найти подход, отыскать ту самую Беллу, которую он знал. Но её больше не было.

- Я понимаю, - прошептал он. Слова повисли в тихом гуле палаты.

Я слабо приподняла брови. Даже это движение требовало усилий.

- Не неси чушь, - мои губы едва шевельнулись, голос был тихим, плоским, безжизненным. - Ты меня никогда не понимал. И не поймёшь.

Он усмехнулся. Коротко, наигранно, беззвучно. Усмешка была похожа на гримасу боли.

- Ненавидишь меня? - спросил он, и его челюсть резко сжалась, выступили жёсткие мышцы на скулах.

Ответ пришёл сам, из той самой чёрной пустоты, что теперь была у меня в груди вместо сердца.

- Всем сердцем.

Он кивнул, будто ожидал этого. Будто проверял.

- За что? - его голос стал твёрже, в нём появились стальные нотки, которые я так хорошо знала. - За то, что вложил все свои усилия, все деньги, все свои чёртовы нервы на твою бабушку? На больную сотнями болезней, восьмидесятидевятилетнюю старуху, которая рано или поздно должна была уйти? Это естественный порядок вещей, Белла. Я делал всё, что мог. Всё, что было в человеческих силах.

Он прошептал последнюю фразу, и в этом шёпоте прорвалась та самая усталость, что копилась месяцами. Усталость от борьбы, от ожиданий, от моих слёз и её угасания.

Я закрыла глаза, плотно сжав веки, пытаясь удержать внутри рёв, который рвался наружу. Рёв зверя, оставшегося в одиночестве в тёмном лесу.

- Ты украл у меня время, - сказала я, открыв глаза и глядя в белый потолок. - Последнее время, которое я могла провести с ней. Каждый день, каждый час, который я потратила на попытки сбежать от тебя, вырваться, доехать до неё... Ты украл это. Ты своими руками, своей «заботой» отнял у меня её последние дни.

Он замер. Полная, абсолютная неподвижность. Казалось, даже дыхание его остановилось.

- Вот как, - коротко, без интонации, ответил он.

Потом он медленно поднял голову, и его взгляд стал пронзительным, острым, как лезвие.

- То есть всё, что было между нами... всё это ничего не значило? - он говорил медленно, отчеканивая каждое слово. - Все эти беседы ночами, все эти поцелуи, секс, романтика, прогулки, смех... Всё это время ты думала только о том, как сбежать?

Его кадык снова нервно дёрнулся. Он ждал. Ждал моего ответа, как приговор.

Я сглотнула ком в горле. Правда была сложнее. Горше. От неё самой тошнило.

- Нет, - выдохнула я. - Я любила тебя. В какой-то момент, в каком-то своём изломанном мире... я любила. Но если бы у меня был выбор... настоящий, свободный выбор между тобой и возможностью быть с ней в её последние дни... я бы ушла. Без оглядки.

Наступила тишина. Гулкая, всепоглощающая. В ней растворились звуки больницы, шаги за дверью, шум моего собственного сердца.

Он кивнул. Один раз. Чётко. Будто ставя точку.

- Можешь идти, - сказал он тихо, но так, что слова прозвучали на весь мир.

Он поднялся со стула. Спина у него была неестественно прямой, напряжённой до дрожи.

- Иди куда хочешь. Мне не нужен ребёнок. И никогда не был нужен, - он произнёс это безжалостно, холодно, вырезая этими словами кусок из моего будущего, которое и так было призрачным. - Мне нужна была ты. Только ты.

Он повернулся, чтобы уйти. Его фигура в мятой рубашке, надетой наспех, казалась вдруг меньше, сломленной, но он нёс эту сломленность с гордым, почти вызывающим достоинством.

- Я люблю тебя, Белла, - он бросил это через плечо, не оборачиваясь. - Но ты не любишь меня. Не так, как нужно. Не так, как я люблю тебя. А я... я больше не хочу тебя добиваться. Надоело. Пытаюсь добиться твоей любви, твоего доверия уже год. С момента, как узнал, что она больна. Видимо, это была безнадёжная затея с самого начала.

Голос его на последних словах охрип, надломился. Он открыл дверь палаты. В проёме, смущённый, стоял врач с историей болезни в руках. Арло шагнул к нему, что-то быстро, отрывисто сказал и, не оглядываясь, вышел в коридор, прикрыв за собой дверь, чтобы я не слышала их разговор.

Он оставил меня в тишине. Тишине, которая гудела в ушах набатом. Я пыталась привести себя в чувство, собрать мысли, но они рассыпались, как песок сквозь пальцы. Сердце болело не метафорически - физически, тупой, ноющей болью. Грудь сжимало стальными обручами, не давая вдохнуть полной грудью.

Всё смешалось. Любовь и ненависть, боль и опустошение, прошлое, которое было украдено, и будущее, которое он только что отменил. Всё испортилось. Окончательно и бесповоротно.

Когда мы вернёмся в Италию? Если вернёмся? Теперь, когда её там нет... Теперь, когда и нас, таких, как были, тоже нет... Что ждёт там? Пустой дом, полный её запаха и её вещей? Или он просто отвезёт меня куда-нибудь и оставит, как и сказал - «иди куда хочешь»?

Я осталась одна. Совершенно одна. Даже он, этот чёртов киллер, который украл всё, но какое-то время был моей скалой, моей тюрьмой и моим прибежищем одновременно... даже он ушёл. И дверь была закрыта.