глава 34

Изабелла Конти

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь слой тяжёлого, бессонного сна. Сначала я почувствовала боль — тупую, ноющую ломоту в спине и шее. Потом — одеревенение всех конечностей. Я попыталась пошевелиться, инстинктивно потянувшись, и тут же ударилась головой о что-то твёрдое и близкое. В темноте. Паника, ещё липкая от сна, кольнула под рёбра. Где я?

Память вернулась обрывками: ночь, телевизор, леденящие слова ведущей, удары на крыше, бегство в подвал, шкаф… Я же в шкафу. В старом дубовом шкафу, в подвале своего дома. Я проспала здесь всю ночь, скрючившись на груде бабушкиных одеял, как перепуганный зверёк.

Я упёрлась руками в стенки шкафа, оттолкнулась и вывалилась наружу, как мешок с картошкой, неуклюже и тяжело. Колени подкосились, и я грузно села на холодный каменный пол, осыпая себя пылью и крошками старого дерева. Свет, слабый, серый, пробивался сквозь щели ставней на крохотном подвальном окошке. Утро. Чёрт. Мне же на работу.

Странное, почти анестезированное спокойствие опустилось на меня. Ночной ужас, кричащий адреналин — всё это казалось теперь далёким, почти нереальным, как плохой фильм, который ты смотрел на грани сна. Если за всю ночь со мной ничего не случилось, если никто не выломал дверь, не спустился в этот подвал, значит, я в безопасности. Логика была хрупкой, почти детской, но я ухватилась за неё, как утопающий за соломинку. Если меня за ночь не убили, значит, и сейчас не убьют. Страх отступил, оставив после себя лишь глухую, физическую усталость и раздражение на саму себя за эту паническую выходку.

Я с трудом поднялась на ноги, отряхнулась и, волоча одеяло, как плащ, поднялась по крутым ступеням. Люк поддался со скрипом. В доме было тихо, пусто и холодно. Утренний свет, бледный и нерешительный, лился сквозь окна, освещая знакомые вещи: диван, стол с ноутбуком, пустую чашку. Всё было на своих местах. Ничего не тронуто. Никаких следов вторжения. Только я сама, бледная, испуганная дура в помятой домашней одежде, стояла посреди своей гостиной, чувствуя себя полной идиоткой.

Я быстро приняла душ — почти ледяной, чтобы стряхнуть остатки оцепенения и запах страха. Оделась на автомате: джинсы, тёплый свитер, удобные ботинки. Выходя из дома, я уже почти убедила себя, что всё было игрой воображения, наложившейся на стресс от новостей. Просто старый дом, просто скрипы, просто буря.

Но на пороге я остановилась. Вопрос, тихий и настойчивый, прозвучал внутри: а что же случилось на самом деле? Кто-то рвался ко мне в дом? Или это действительно была просто буря, разыгравшаяся в моей воспалённой голове? Я обернулась и вышла на небольшую лужайку перед домом, отойдя подальше, чтобы увидеть крышу.

И увидела.

Недалеко от трубы, на скате черепичной крыши, лежало оно. Большое, полузасохшее ветвистое бремя. Дерево. А точнее, крупная, тяжеловесная ветвь старой оливы, которая росла на границе моего участка. Она лежала, как мёртвый великан, придавив несколько черепиц, которые треснули и съехали.

Вот чёрт. Облегчение, что это не маньяк, смешалось с новой порцией раздражения. Но потом холодок пробежал по спине. Я внимательнее посмотрела на дерево, а потом на его основание. Ночь была ветреной, да. Но не настолько. Это не ураган, который валит вековые деревья. Я подошла к тому месту, где росла олива. Земля была влажной от дождя. И у самого корня, там, где ствол расходился на крупные ветви, я увидела это.

Срез. Чёткий, неровный, свежий. Не спил лесовика-профессионала, а следы грубой, силовой работы. Кто-то срубил эту массивную ветвь. Не до конца, оставив её держаться на волокнах, а потом, вероятно, толкнул или дождался порыва ветра. Она не упала сама от стихии. Её повалили.

Кто-то был здесь. Ночью. В моём саду. И это не было случайностью.

Я сглотнула, в горле пересохло. Внезапное «спокойствие» испарилось, уступив место леденящей, трезвой осознанности. Это был знак. Предупреждение. Или начало чего-то ужасного. Я оглянулась вокруг. Холмы, покрытые утренней дымкой, были безмолвны и прекрасны. Ни души. Но теперь эта красота казалась полной скрытых угроз. Я повернулась и почти побежала к остановке, до которой было метров пятьсот. Опаздываю. Мысли путались: нужно вызвать полицию? Сказать о срубленном дереве? Но что они скажут? «Молодая женщина, возможно, сама повредила дерево, а теперь паникует». Или того хуже: заведут дело, будут ходить, задавать вопросы, привлекать внимание. Внимание того, кто это сделал.

В автобусе, трясясь на ухабах на старой дороге, я набрала номер Лии.

— Дура! — её голос ворвался в ухо немедленно, с хрипотцой невыспавшегося человека, который провёл ночь на нервах. — Наконец-то! Где ты была?! Я звонила, звонила, сто раз! Я думала, ты умерла! Я уже собиралась звонить в карабинеров!

Я лёгонько хихикнула, но звук получился нервным, фальшивым.
— Прости. Я просто… уснула. Когда спряталась. Всё хорошо. Это была не буря и не маньяк. Просто дерево упало на крышу. Ветка.

На другом конце провода послышался долгий, глубокий выдох, полный сброшенного напряжения.
— Ладно… — прошептала она. — Ты… ты на работу идёшь?

Я кивнула, забыв, что она не видит.
— Да. На работу. Опаздываю уже.

— Хорошо. Увидимся сегодня? — в её голосе снова зазвучала обычная, живая тревога за меня.

Я почувствовала прилив тепла. Лия была моим якорем здесь, в этой новой-старой жизни.
— Конечно. Жду тебя сегодня в девять, как обычно, — сказала я, пытаясь вложить в голос уверенность.

— До встречи! — бросила она и выключила. Глухая у неё привычка — бросать трубку, не прощаясь. Но я уже привыкла.

Спустя двадцать минут я была в кофейне. Запах свежесмолотого кофе, тёплого молока и сладкой выпечки обволок меня, как успокоительное. Здесь был мой мир. Предсказуемый, ритмичный, безопасный. Звонок на двери, улыбки постоянных клиентов, шипение паромашины.

— Мы тебя заждались, — раздался голос сзади. Приятный, бархатный, с лёгкой насмешкой. Халтн. Мой партнёр и владелец «Al Solito Posto». Он прислонился к прилавку, наблюдая, как я скидываю куртку. Халтн был красив в той классической, итальянской манере: тёмные вьющиеся волосы, выразительные карие глаза, всегда идеально подчёркнутые небольшой щетиной скулы. Милый. Очаровательный. И совершенно не мой.

Он не скрывал своей симпатии ко мне с тех пор, как я устроилась сюда два года назад. Его ухаживания были настойчивыми, но в рамках приличия: цветы к открытию, чашка капучино, сделанная им лично именно так, как я люблю, комплименты, которыми он щедро осыпал меня при клиентах. Он пытался всячески это показать, но я его отшивала — вежливо, но твёрдо. Я была для него загадкой, «трагической американской историей», которую он мечтал раскрыть и исправить своим обаянием. И его терпение, казалось, начало истощаться.

Он подошёл сзади, когда я завязывала фартук, и обнял меня за талию, прижав к себе. Его движения были быстрыми, уверенными.

Я вздрогнула, как от удара током, и резко выдернулась, отшатнувшись к стойке.
— Что ты делаешь? — спросила я, и в моём голосе прозвучало неподдельное раздражение, граничащее с отвращением.

Он лишь приподнял брови, делая вид, что не понимает причины такой реакции.
— Обнимаю. Разве нельзя обнять коллегу? Особенно такую прекрасную и опоздавшую? — в его голосе играла усмешка. Он наслаждался этой маленькой игрой.

Я раздражённо выдохнула, чувствуя, как тепло стыда и злости поднимается к щекам.
— Если девушка против, то нельзя, Халтн. Это называется личные границы.

— А ты против? — не унимался он, его губы растянулись в самоуверенной улыбке. Он был уверен, что это лишь кокетство, игра в hard-to-get.

Я сжала челюсть. В глазах потемнело от вспышки гнева. В этот момент он напомнил мне всех тех, кто считал, что имеет право на моё пространство, на моё тело, на моё внимание. Просто потому, что им так захотелось.
— Очень, — выдавила я сквозь зубы, отчеканивая каждую букву. — И если ты повторишь это снова, я уйду. Сейчас же.

Что-то в моём тоне, наконец, достигло его. Улыбка сползла с его лица, сменившись лёгкой обидой и недоумением. Он пожал плечами, разводя руками в показном жесте невинности.
— Как скажешь, принцесса. — И, повернувшись, с преувеличенным вниманием занялся приготовлением кофе для подошедшего клиента.

Я же, всё ещё дрожа внутри от всплеска адреналина, ушла в подсобку переодеться в рабочую рубашку. Мои руки дрожали, когда я застёгивала пуговицы. Это было не только из-за Халтна. Это был накопившийся стресс от ночи, от дерева, от этого постоянного, тлеющего чувства опасности, которое теперь, казалось, витало в самом воздухе.

Рабочий день пролетел в сумасшедшем ритме. Послеполуденный наплыв туристов, жаждущих аутентичного итальянского эспрессо, вымотал меня окончательно. Механические движения, улыбки, сдача, звон посуды — всё это создавало иллюзию нормальности. Я почти забыла про ночной инцидент, погрузившись в рутину. Халтн держался на почтительной дистанции, но я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, изучающий.

Небо за окнами почернело. Последние клиенты ушли, пожелав спокойной ночи. Часы показывали 21:30. Я задержалась, чтобы вынести мусор и пересчитать выручку. Халтн и дневная бариста, Джорджия, уже ушли. В кофейне осталась только я, да тихий гул холодильников. Я протирала последние стаканы, наслаждаясь редкой тишиной. Завтра нужно будет найти кровельщика, подумала я. И, возможно, всё-таки поговорить с карабинерами. На всякий случай.

Дверь кофейни открылась, звеня тем самым колокольчиком, что оповещал о приходе клиента. Я даже не обернулась сразу, закончив вытирать высокий бокал для айс-латте.
— Здравствуйте, мы уже закрываемся, но для вас могу сделать… — начала я на автомате, поворачиваясь с улыбкой к позднему гостю.

Слова застряли у меня в горле. Воздух вырвался беззвучным стоном.
Ч-ч-…

Стеклянный бокал выскользнул из расслабленных пальцев, описал в воздухе короткую, блестящую дугу и разбился о каменный пол с оглушительно звонким, почти кричащим звуком. Осколки, сверкая под светом ламп, разлетелись веером вокруг моих ног.

Я не почувствовала ничего. Ни страха, ни удивления. Только полную, абсолютную пустоту, в которой гулко стучало сердце. Вся реальность сузилась до фигуры в дверном проёме.

Он стоял там, застывший, как изваяние. Высокий, в чёрной толстовке, поверх которой была наброшена чёрная же кожаная куртка, вся в мокрых от дождя бликах. Он был насквозь промокшим, вода стекала с тёмных волос на бледное, резкое, до боли знакомое лицо. Время, казалось, не тронуло его, лишь заострило черты, добавив им жестокой, ледяной чёткости. Его глаза, тёмные и бездонные, смотрели прямо на меня, не мигая, поглощая свет кофейни и, казалось, всё тепло этого места.

Арло.

Мир перевернулся, остановился и рухнул в одно мгновение. Три года. Тысяча дней и ночей тоски, вины, попыток забыть и построить новую жизнь. И всё это рассыпалось в прах от одного его взгляда.

Что он тут делает? Как он нашёл меня? Зачем?

Я не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Я просто стояла посреди осколков разбитого стекла, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и смотрела на призрак своего прошлого, который материализовался в дверном проёме моей тихой, уютной кофейни в самом сердце Тосканы.