глава 25

Изабелла Конти

Я сделала тест. Тонкая пластиковая полоска в моих дрожащих пальцах казалась невесомой, но в ней заключалась целая вселенная возможностей, страхов и надежд. Я сидела на краю холодной раковины в огромной мраморной ванной нашего номера и ждала. Не просто ждала, а всматривалась в контрольное окошко так, будто силой взгляда могла вызвать ту самую вторую линию, которая должна была проявиться через несколько минут. Я ждала полоску, точнее... полоски. Одну, подтверждающую, что тест работает. Вторую, которая изменит всё.

Арло ждал за дверью. Толстая, тяжелая дверь из темного дерева не могла скрыть его присутствия. Я не слышала его шагов, он стоял неподвижно, но я чувствовала его напряжение. Оно витало в воздухе, густое, почти осязаемое, просачиваясь из-под щели в дверном проеме. Он молчал, но его молчание было громче любого крика.

— Как там? Есть полоска? — спросил он через дверь, и его голос, обычно такой уверенный, прозвучал приглушенно, сдавленно, будто ему не хватало воздуха.

Я не ответила сразу. Время, отведенное инструкцией, еще не вышло. Я продолжала смотреть на белую поверхность теста, где в специальном окошке медленно, неумолимо проявлялась одна-единственная, яркая розовая линия. Контрольная. Вторая зона оставалась пугающе, безнадежно белой.

Я взяла тест, стиснув его в ладони, и вышла из туалета. Воздух в спальне показался ледяным после душной ванной. Арло стоял у окна, спиной к городу, но мгновенно обернулся. Его глаза сразу же нашли мою руку.

Он посмотрел на тест, который я нерешительно протянула. Взгляд его был острым, сканирующим. Он не брал его в руки, лишь наклонился, всматриваясь.
— Ещё нужно подождать чуть-чуть, — сказала я тихо, почти апатично, уже почти не веря в это «чуть-чуть». В глубине души я уже знала ответ.

Он кивнул, один короткий, резкий кивок. Мы стояли посреди роскошной, безжизненной комнаты, словно два изгнанника, и смотрели на пластиковую полоску, которая держала в suspense наше будущее. Мы смотрели на тест, ожидая полоску. Минута тянулась за минутой. Свет от торшера падал на тест, и мне казалось, что вот-вот, в этом свете, проступит тень, намек, что-то… Но нет.

Полоски не было. Не было даже призрачного очертания, размытой тени, которую можно было бы принять за желаемое. Только одна четкая, одинокая линия, насмешливо констатирующая факт: нет. Не беременна.

Он выдохнул. Звук вышел долгим, тяжелым, будто он выпускал из легких не воздух, а камень, который давил на него все эти минуты, а может, и дольше. В его выдохе не было облегчения. Не было и разочарования. Была какая-то опустошенная констатация факта.

Я тоже выдохнула, и с этим выдохом из меня ушло последнее напряжение, оставив после себя странную, холодную пустоту.
— Не беременна, — сказал он, озвучивая то, что было написано на тесте. Его голос был плоским, лишенным интонаций.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. А на глазах, предательски, против моей воли, навернулись слезы. Они застилали мне вид его лица, превращая его строгие черты в размытое пятно.

Он посмотрел на меня, заметил блеск в моих глазах, и его собственное лицо исказилось недоумением.
— Ты чего..? — спросил он, шагнув ко мне и взяв мое лицо в свои большие, теплые ладони. Его большие пальцы осторожно провели под моими глазами, смазывая первые влажные следы.

Я зажмурилась, не в силах выдержать его пронзительный взгляд.
— Я не беременна... — прошептала я, и в этом шепоте прозвучала такая глубокая, детская обида и горечь, что сама себя не узнала.

Он нахмурился, брови сошлись в одну темную, озадаченную линию. Он, казалось, ожидал чего угодно — слез радости, если бы тест был положительным, может, даже облегчения с моей стороны. Но не этой ранящей, искренней печали.
— Ничего страшного, забеременеешь в следующий раз, — сказал он, и его слова прозвучали как попытка утешить, неуклюжая и неподходящая. Он говорил о будущем, а мое горе было о настоящем. О том, что внутри меня нет той новой жизни, на которую я, сама того не осознавая, уже начала надеяться.

Его слова стали последней каплей. Я обняла его крепко, вцепившись в его плечи, и разрыдалась. Всхлипывания душили меня, слезы текли ручьями, пачкая дорогую ткань его рубашки. Я плакала не только из-за теста. Я плакала от накопившегося стресса, от страха перед этим новым миром, от тоски по дому, от его отстраненности последних дней. И сквозь все это пробивалась одна простая, невыносимо острая мысль.
— Я хочу к бабушке... — рыдая, сказала я, и мой голос звучал так, будто мне было пять лет, как ребенку, который тоскует по маме. Это было самое чистое, самое настоящее чувство в этом водовороте эмоций.

Он сглотнул, и его горло сработало. Его руки, обнимающие меня, на секунду замерли, а потом крепче обняли меня, прижав к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание. В этом объятии не было страсти. В нем была потребность удержать, не отпустить. Я почувствовала, как его кулаки сжались на моей спине, впиваясь в ткань моего платья.

Не говоря ни слова, он поднял меня на руки — легко, как перышко, несмотря на мои всхлипывания, — понёс в комнату и уложил на кровать, а сам лёг рядом, не выпуская меня из объятий. Он прижал меня к себе, мое мокрое от слез лицо уткнулось в его шею.
— Давай поспим, уже поздно, — сказал он, и его голос был глухим, уставшим. Он пытался положить конец этой тяжелой сцене, загнать эмоции обратно в бутылку привычным способом — сном.

Но я не могла. Я плакала и качала головой, уткнувшись в его плечо.
— Нет. Я не хочу спать. Давай попробуем снова... прошу! — сказала я, и в моем голосе звучала отчаянная, истеричная решимость. Я пыталась действовать, хваталась за то, что казалось решением, за физическую близость. Мои дрожащие руки потянулись к его рубашке, пытаясь расстегнуть пуговицы, но пальцы не слушались, скользили по гладкой ткани.

Он нахмурился, увидев моё состояние, и взялся за мою руку, мягко, но твердо остановив мои судорожные попытки.
— Нет. Ты сейчас не в состоянии, — сказал он тихо, но непререкаемо. В его глазах читалась не только забота, но и усталость от этой эмоциональной бури.

Его отказ, его спокойный, разумный тон стали последней каплей. Я дёрнула руку и встала с кровати, отпрянув от него. Мне нужно было пространство, воздух. Арло встал следом, мгновенно, как тень.

— Ты хочешь уйти? — спросил он. Его голос прозвучал неестественно тихо, но в этой тишине таилась стальная опасность.

Я остановилась, пытаясь ладонями вытереть слёзы. И тут наружу вырвалось все, что копилось неделями. Обида, страх, бессилие. Я так боялась, но так надеялась, что беременна. А теперь… Теперь этот отрицательный тест словно отрезал последнюю нить, связывающую меня с какой-то надеждой. Несмотря на то что я люблю Арло, я хочу к бабушке. Я думала о ней каждый день. Она нуждается во мне. И я с ней не говорила уже месяц. А каждый раз, когда я осторожно намекала Арло, он сменял тему, его лицо становилось каменным, и разговор затухал.

Я повернулась к нему, встретив его напряженный взгляд. В его глазах, в напряжении его плеч, я читала ожидание удара. И я нанесла его.
— Да, Арло, я хочу уйти. К бабушке, — сказала я, и мои слова прозвучали не как истеричный выкрик, а как тихое, усталое признание.

Его плечи напряглись еще сильнее, будто готовясь к физическому столкновению. А в глазах ударила боль — настоящая, глубокая, незащищенная. Он выглядел так, словно я воткнула ему нож под ребро.
— То есть ты не любишь меня? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала не опасность, а ранимая, почти детская неуверенность.

Я нахмурилась. Он все сводил к себе, к нашей странной, болезненной любви.
— Люблю, но бабушку люблю больше, — сказала я прямо. Это была жестокая правда, но другая в тот момент была невозможна.

Он покачал головой, будто отгоняя муху, и выпрямился во весь рост, снова натягивая на себя маску хозяина положения.
— Договор есть договор, — произнес он холодно, возвращая нас к самому началу, к той сделке, которую, как мне казалось, мы оба уже переросли.

Эти слова задели меня за живое. Я подошла к нему вплотную.
— Я прошу тебя. Давай ещё раз попробуем, я готова. Ты не хочешь меня? — спросила я, и в моем голосе снова зазвучали истеричные нотки. Я предлагала себя как плату, как последний аргумент в споре, где уже не было слов.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Была горечь и понимание.
— Я безумно хочу тебя, милая. Но ты сейчас не в состоянии, — повторил он, и его руки легли мне на плечи, нежно, но удерживая на расстоянии.

Его отказ, его спокойствие, его контроль — все это взбесило меня окончательно. Я усмехнулась, вытирая последние слёзы тыльной стороной ладони. И тогда во мне включилось что-то темное, отчаянное. Если слова не работают…

Я обняла его за шею и поцеловала в губы. Жестко, требовательно, без нежности. И он ответил. Сначала с удивлением, потом с нарастающей жадностью. Мы начали целоваться, и я стала тереться об него всем телом, пытаясь через физический контакт выразить всю свою боль, обиду, тоску и эту дикую, неуправляемую потребность что-то доказать, что-то изменить.
— Сучка, — прошептал он мне в губы, и в этом грубом слове было не оскорбление, а признание силы того животного влечения, что вспыхнуло между нами на руинах ссоры.

И я почувствовала это. Я начала чувствовать, как его эрекция твердеет сквозь ткань брюк, упираясь в мое бедро. Триумф, грязный и жалкий, смешался с отчаянием. Он хотел меня, несмотря ни на что.

Он не стал больше сопротивляться. С рычанием, полным той же самой ярости и страсти, он взял меня на руки и опустил на кровать. Я стала торопливо, дрожащими пальцами стягивать свое платье, а он сбросил с себя пиджак и стал расстегивать рубашку. Мы оба спешили, как будто боялись, что эта хрупкая, греховная связь разрушится, если замедлиться. Я раздвинула ноги, ожидая его. В воздухе висело напряженное, лихорадочное ожидание.

И в этот момент, как ледяной душ, в гостиной послышался голос Карла.
Чёрт. Мы забыли запереть дверь. Он зашел в наш номер.

Арло мгновенно натянул на меня одеяло, скрыв мою полуобнаженную фигуру, а сам схватился за свои брюки, пытаясь привести себя в порядок. Все произошло за считанные секунды.

В спальню, не стучась, зашёл Карл. Его пронзительный, все замечающий взгляд скользнул по комнате. Его глаза сузились, смотря на меня, закутанную в одеяло, с растрепанными волосами и заплаканным лицом, затем на Арло — с расстегнутой рубашкой, лицо которого было искажено неудовлетворенной яростью. И, конечно, его глаза скользнули вниз, безошибочно увидев его возбуждение, четко обозначенное под тканью брюк.

На лице Карла не дрогнул ни один мускул. Только в уголках глаз мелькнула та же знакомая, едкая усмешка понимания.
— Извините, просто хотел спросить, как Белла. Но, видимо, у вас всё прекрасно, — сказал он сухим, ровным тоном и развернулся, чтобы уйти.

Унижение, злость и ярость Арло выплеснулись наружу. Он крикнул ему вслед, и его голос гремел, сотрясая стены номера:
— Без стука больше не заходи, или увидишь другую картину в следующий раз. И я оторву тебе глаза и натру зад! — сказал Арло. Это была не просто угроза. Это был рык раненого зверя, защищающего свою самку и свою территорию.

Карл даже не обернулся, только усмехнулся, коротко и тихо, и, закрыв дверь, ушёл.

Тишина, наступившая после хлопка двери, была звенящей. Мы смотрели друг на друга, дыхание прерывистое, адреналин все еще пульсировал в крови. И тогда это пламя, на мгновение притушенное вмешательством извне, вспыхнуло с новой, неудержимой силой. Когда он закрыл дверь, Арло сбросил брюки одним резким движением, а я кинула одеяло вбок. Не было больше слов, слез, ссор. Была только эта всепоглощающая, животная потребность. И мы соединились. Это было не любовью и не утешением. Это было сражением на другом поле, попыткой стереть в пыль все обиды, страхи и боль в этом грубом, первобытном акте, который теперь казался единственной правдой между нами.