глава 41

Изабелла Конти

Я устроилась на его коленях, ощущая под собой напряжение его мышц, жёсткость брюк, тепло, исходящее от его тела. Это была неестественная, вынужденная близость, но мой план требовал её, требовал полного погружения в эту опасную игру. Он обнял меня одной рукой, его ладонь легла на мою спину, чуть ниже лопаток, прижимая с такой силой, что на мгновение перехватило дыхание. Затем он отстранился от моих губ — его поцелуй был жадным, почти болезненным — и опустил голову к моей шее. Его губы коснулись кожи чуть ниже уха, и я вздрогнула, но не от страха, а от неожиданности. Это прикосновение было лишено той яростной агрессии, что была в лесу. Оно было… сосредоточенным. Он словно изучал знакомую местность, заново открывая для себя каждую деталь.

Мои руки, все это время висевшие безвольно вдоль тела или сжимавшие его плечи в отчаянной попытке удержаться, начали двигаться почти сами собой, повинуясь какой-то древней, полузабытой мышечной памяти. Они поднялись и легли на его плечи. Пальцы скользнули по ткани его куртки, ощущая твёрдый рельеф мышц под ней. Движения были нежными, почти робкими, как будто я боялась спугнуть хрупкое перемирие, установившееся между нами в тисках его объятий и поцелуев. Я гладила его плечи, чувствуя, как под ладонями постепенно, едва заметно, уходит часть того каменного напряжения, что сковало его с момента появления на кухне.

Потом он зашевелился. Без слов, одним плавным, уверенным движением он встал, подняв меня с собой, как будто я не весила ничего. Мир накренился, и на секунду я инстинктивно вцепилась в него сильнее. Он сделал два шага и сел на край моей большой кровати, мягко опуская меня обратно к себе на колени, но теперь уже лицом к лицу. Поза стала ещё более интимной, почти обручальной. Я сидела, опираясь коленями на матрас по обе стороны от его бёдер, чувствуя жар его тела через тонкую ткань пижамы. Его руки лежали на моих боках, большие пальцы рисовали медленные, бесцельные круги чуть выше талии.

Я снова потянулась к его губам. На этот раз движение было более осознанным, меньше похожим на отчаянную атаку и больше на приглашение, на проверку. И он принял его. Его губы встретили мои, и поцелуй изменился. Он стал… бережным. Медленным. Глубоким, но без той разрушительной жадности, что была раньше. Его язык касался моего с осторожностью, почти с почтением. В этом было что-то до боли знакомое. Так целовал меня мой прежний Арло. Тот человек, чьи прикосновения заставляли мир сужаться до точки нашего соприкосновения, чьи поцелуи были обещанием безопасности и любви, а не предвестием боли и унижения. В этой нежности таилась такая мощная, такая обманчивая иллюзия, что у меня внутри всё сжалось. Я ловила себя на том, что отвечаю ему с той же осторожной искренностью, забывая на мгновение, что это лишь спектакль, тактика выживания. Тело обманывало разум, откликаясь на знакомые паттерны, на давно забытый язык.

Его рука, лежавшая на моём бедре, сдвинулась чуть выше, ладонь прижалась к внешней стороне моей ноги через пижамные штаны. И там, прямо под его пальцами, была та самая ноющая, тёмная точка. Резкая, пронзительная боль вспыхнула, и я невольно вздрогнула всем телом, издав короткий, сдавленный писк, который тут же был поглощён его поцелуем.

Он мгновенно отстранился. Его губы, только что такие тёплые и податливые, сжались в тонкую линию. Брови сдвинулись, образуя резкую складку на переносице. В его глазах, ещё секунду назад смягчённых странной нежностью, промелькнуло что-то острое, настороженное. Не злость, а скорее вопрошание, смешанное с внезапной тревогой.

— Что? — его голос прозвучал хрипло, сбито с ритма.

Я закусила губу, чувствуя, как жар стыда и боли разливается по щекам. Мне не хотелось показывать слабость, напоминать ему о своей уязвимости, о последствиях его же действий. Но скрыть это было невозможно.

— Синяк… — прошептала я, опуская взгляд на его руку, всё ещё лежащую на моём бедре. Потом, собрав всю смелость, которую только могла найти в этой пустоте внутри, я подняла глаза и встретилась с его взглядом. — Там синяк. От… от тогда.

Я не стала уточнять. Он и так понял. Понял, что это следствие того насилия в лесу, материальное свидетельство его жестокости, которое теперь вставало между нами, холодное и неоспоримое, как стена.

Что-то дрогнуло в его лице. Мгновенная вспышка — ярости? Боли? — исказила его черты, но тут же сменилась чем-то другим, более сложным и глубоким. Его челюсть сжалась так сильно, что я увидела, как вздулись мышцы на скулах. Он буквально скрипнул зубами, будто перемалывая внутри какую-то невыносимую мысль. Потом его руки, обе, обхватили мою талию, и он притянул меня к себе, прижав так плотно, что я почувствовала стук его сердца через слои одежды — учащённый, тяжёлый, как барабанная дробь. Он склонил голову, и его губы оказались прямо у моего уха. Его дыхание обожгло кожу.

— Прости… — прошептал он. Это был не голос, а сдавленный, надтреснутый выдох, полный такой искренней, неприкрытой агонии, что у меня по спине пробежали мурашки.

Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах даже перевести дыхание. Так быстро? Сердце бешено заколотилось в груди, уже не от страха, а от шока. Спустя пару минут поцелуев? Несколько осторожных прикосновений — и монстр раскаялся? Где же месяцы, годы, целые века борьбы, которые, как я предполагала, потребуются, чтобы хоть на миллиметр сдвинуть эту каменную глыбу его ненависти? Где долгие недели стратегического подчинения, которые я мысленно уже готовила себя прожить? Хватило лишь этих нескольких поцелуев, этой симулированной нежности, чтобы пробудить в нём тень прежнего человека? Это казалось невероятным. Слишком простым. Слишком опасным. Голос разума кричал внутри, что это ловушка, новый изощрённый способ сломать меня, заставив поверить в возможность спасения, чтобы потом отнять её с удесятерённой жестокостью.

Он продолжал говорить, его слова, горячие и сбивчивые, лились прямо в моё ухо, в самую душу.

— Я не должен был так поступать. Я чёрт. Я не знаю… что на меня нашло. — он говорил быстро, путаясь, будто выплёскивая наружу то, что годами копилось и гноилось в нём. — Обида душила меня. Душила каждый день, каждую ночь. И когда я нашёл тебя… я увидел тебя там, в баре, смеющуюся, живую, такую… такую прекрасную и недоступную… Это свело меня с ума. Я вывалил на тебя ту ярость, которая съедала меня изнутри все эти годы. Всю чёрную желчь, всю ненависть, которую копил… к тебе, к себе, ко всему миру. Прости меня. Я просто был… я не знаю, что это было. Не я. Но это был я. Понимаешь? Это самое ужасное.

Он сделал паузу, его дыхание стало глубже, но не спокойнее.

— Без тебя все эти три года были такими… херовыми. Пустыми. Как будто я здох, но тело ещё ходило. Я думал, что сойду с ума по-настоящему. Я очень скучал. Каждую секунду. Но при этом я понимал… я знал, что ты не хочешь меня видеть. Что для тебя я стал тем, от кого нужно бежать. И эта мысль… она добивала меня окончательно.

Его признание висело в воздухе между нами, тяжёлое, влажное, как туман после дождя. Я медленно, очень медленно отстранилась, ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Мои руки лежали на его плечах, и я чувствовала, как они дрожат — то ли от его напряжения, то ли от моего собственного.

И я увидела их.

Вот они.

Глаза Арло. Не ледяные озёра ненависти, не пустые туннели в никуда, а живые, глубокие, страдающие глаза человека, которого я любила. В них плескалась боль, раскаяние, усталость, и сквозь этот хаос пробивался тот самый свет — свет понимания, осознания содеянного, и что-то ещё… что-то, очень похожее на старую, израненную, но ещё не умершую любовь. Это был не взгляд монстра. Это был взгляд заблудшего, жестоко ошибавшегося человека, который вдруг увидел бездну, в которую едва не рухнул окончательно.

Сердце упало куда-то в пятки, а потом подскочило к самому горлу. Внутри всё перевернулось. План, холодный и рациональный, дал трещину. Что, если… что если это не игра с его стороны? Что если эта перемена реальна? Хрупкая, внезапная, почти невероятная, но реальная? Риск поверить был чудовищным. Но возможность… возможность вернуть его, вернуть нас, даже в каком-то новом, искалеченном виде, манила с такой силой, что перехватило дыхание.

Я сглотнула, пытаясь протолкнуть слова через внезапно пересохшее горло. Голос прозвучал тихо, но чётко.

— Арло… я прощаю тебя.

Слова повисли в тишине спальни, такие простые и такие невероятные. Я увидела, как его глаза расширились, как в них вспыхнула надежда, яркая и болезненная.

— Только прошу… — я сделала паузу, собираясь с силами, глядя прямо в его душу. — Больше никогда не делай так. Никогда. Поклянись мне.

Он не ответил словами. Он снова притянул меня к себе, прижал мою голову к своему плечу, и его объятие было уже не захватом, а убежищем. В нём была дрожь — та самая, что бывает у человека, который прошёл через страшную бурю и едва устоял на ногах. Его губы прижались к моим волосам.

— Клянусь, — прошептал он, и в этом шёпоте была вся серьёзность обета. — Клянусь всем, что осталось во мне. Больше никогда.

Я обняла его в ответ, мои руки скользнули за его спину, ладони легли на лопатки, ощущая под тонкой тканью футболки тепло и силу его тела. В этом объятии была странная смесь: облегчение, неуверенность, остатки страха и зарождающаяся, слабая, как первый росток, надежда. Мой разум отчаянно пытался анализировать, отделять правду от лжи, искренность от манипуляции. Но в этот момент всё было слишком сыро, слишком эмоционально, чтобы мыслить ясно.

И тогда, в этом положении, когда моё лицо было прижато к его плечу, а взгляд автоматически блуждал по комнате, скользя по знакомым обоям, по тумбочке, по ковру… я увидела его. На полу, у самой ножки кровати, там, где он упал, когда Арло отшвырнул его со стола, лежал нож. Узкое лезвие тускло блестело в полумраке, отражая слабый свет ночника. Холодный, острый, неоспоримый кусок металла. Символ всего того, что произошло. Свидетель его ярости и моей беспомощности. Он просто лежал там, безмолвный, но говорящий громче любых слов.

Я зажмурилась, прижалась к Арло сильнее, как будто могла спрятаться от этого взгляда, от этого напоминания. Но образ ножа уже въелся в сетчатку, холодным пятном отпечатался в сознании. Прощение было произнесено. Раскаяние, казалось, было искренним. Но оружие всё ещё было в комнате. И я не знала, что это значит. То ли это забытая деталь, случайно выпавшая из новой, хрупкой реальности, которую мы только что начали строить. То ли — зловещее напоминание о том, что тёмная часть его души, выпущенная на волю, никуда не делась. Она просто притаилась, ожидая своего часа. А я, обняв его, возможно, подписала себе приговор, отменив собственный план бегства в первый же вечер. Теперь я была связана не только страхом, но и этой безумной, опасной надеждой. И где-то в глубине, под всеми этими чувствами, змеиной холодностью зашевелился вопрос: а что, если этот нож на полу — не случайность, а часть какого-то другого, более сложного плана, в котором я была уже не охотником, а добычей, добровольно идущей в капкан?