глава 1

Первые лучи солнца, упрямые и наглые, пробивались сквозь щель в старых, потёртых шторах. Они легли прямо на мои веки, горячим золотым лезвием разрезая остатки сна. Я зажмурилась сильнее, пытаясь ухватиться за обрывки ускользающих сновидений — там было тепло, безопасно и тихо. Но солнце настойчиво тянуло меня в реальность. Я сдалась, медленно открыв глаза. Потолок, испещрённый знакомыми трещинами, которые за годы сложились в причудливую карту несуществующих стран, встретил меня молчаливым приветствием. Я пошевелила пальцами ног, чувствуя прохладу простыни, и потянулась — медленно, с наслаждением, расправляя каждый позвонок. Моё тело издало тихое щелканье — отзвук вчерашнего долгого дня.

И тут до меня донеслось пение. Не просто щебет, а настоящая, жизнерадостная трель, лившаяся с ветки оливы прямо за окном. Я не смогла сдержать улыбку. В этом утре, в этих лучах и в этой бесхитростной птичьей песне была чистая, неиспорченная красота. На несколько секунд мир переставал быть тяжёлым.

Я села на кровати, свесив босые ноги на прохладный кафельный пол. Комната была крошечной, почти целиком занятой кроватью и старым комодом, но в ней царил идеальный порядок. Беспорядок я могла позволить себе только внутри. Я встала, подошла к окну и отдёрнула штору полностью. Итальянское утро, яркое и ясное, хлынуло в комнату, заливая светом скромную обстановку.

Сегодня на мне должно быть что-то лёгкое, что-то, что напоминало бы о свободе, пусть даже иллюзорной. Я открыла комод и достала своё единственное летнее платье. Оно было нежным, цвета выгоревшей лаванды, с тонкими бретелями и кружевом по подолу. Ткань, мягкая от множества стирок, приятно обняла кожу. Это платье было моим маленьким протестом, моим способом напомнить себе, что я — девушка, а не просто тень, снующая между домом и работой.

На цыпочках, чтобы не скрипеть половицами, я прошла в соседнюю комнату. Воздух здесь был гуще, пропахший лекарствами, мазями и тишиной. Бабушка лежала, укрытая до подбородка лоскутным одеялом, которое она сшила сама ещё тогда, когда руки её не дрожали. Её лицо, изрезанное морщинами — тропинками долгой жизни, — казалось безмятежным во сне. Но я знала: это обманчивое спокойствие.

— Бабуль, как ты? — выдохнула я шёпотом, садясь на краешек кровати.

Она не сразу открыла глаза. Сначала сдвинулись веки, потом промелькнул взгляд — на миг потерянный, — и только потом в её карих глазах, потускневших от болезни, вспыхнуло узнавание. Она прокашлялась — сухо, надрывно, — и у меня сжалось сердце.

— Всё хорошо, доченька, — прошептала она, и голос её был как шелест осенних листьев. — Всё хорошо.

Я знала, что это неправда. Но в этой лжи была вся её любовь — желание не обременять меня, сделать мой день хоть чуточку легче. Я улыбнулась ей, стараясь, чтобы в улыбке не дрогнул ни один мускул.

Я подошла к тумбочке, заставленной пузырьками и баночками. Среди них лежала одна-единственная, самая важная — пластиковая пластинка с таблетками. Я подняла её к свету.
Сердце упало, превратившись в маленький холодный камешек. Осталась одна. Одна таблетка. Последняя.

Мысли тут же помчались галопом: аптека, цена, моя зарплата, которая будет только через три дня. Я глубоко выдохнула, стараясь вытолкнуть из себя панику. Не сейчас. Сейчас надо позаботиться о бабушке.

Рядом стоял глиняный кувшин с водой. Я налила в стакан — звон воды в тишине комнаты прозвучал невероятно громко. Аккуратно, стараясь не уронить, протянула бабушке стакан и ту самую, последнюю белую таблетку.

Её пальцы, тонкие и почти прозрачные, с трудом сомкнулись вокруг лекарства. Она приподняла голову, сделала глоток, и я увидела, как напряглась её худая шея. Проглотила. Это был маленький ежедневный подвиг.

Я наклонилась, прикоснулась губами к её морщинистому лбу. Кожа пахла детской присыпкой и временем.

— Мне пора, бабуль, — тихо сказала я, и слова повисли в воздухе тяжким признанием.

Она лишь кивнула, снова закрывая глаза. Её силы были на исходе даже от этого простого действия.

— Будь внимательна, — выдохнула она, и в этих словах был целый мир тревоги, который она не смела высказать, чтобы не сглазить.

— Не волнуйся, — я улыбнулась уже по-настоящему, стараясь её ободрить.

Я кивнула ещё раз и вышла, притворив за собой дверь. Улыбка мгновенно растаяла с моего лица, как иней на солнце.

Дорога занимала два часа. Два часа пешком через весь город — от старого, полузаброшенного квартала на окраине, где мы жили, к сияющему неоновому центру, где ночь никогда не знала покоя. Я шла в клуб. «Luxor».

Клуб, который я ненавидела всеми фибрами души. Ненавидела его громкую, монотонную музыку, его сладковато-горький запах смеси алкоголя, пота и дешёвого парфюма, его кричащие огни, которые резали глаза. Но эта ненависть была моей тихой спутницей, потому что без «Luxor», без этих унизительных, изматывающих смен, я не смогла бы купить бабушке те самые таблетки, оплатить крошечную квартиру, купить еду. «Luxor» был моим необходимым злом, моей тюрьмой с окладом.

Я часто ловила на себе взгляды прохожих. Я — худая, почти хрупкая девушка с неестественно бледной кожей, которая казалась фарфоровой под итальянским солнцем. Мои волосы, очень светлые, почти белые, были заплетены в тугую, невыразительную косу. Голубые глаза, которые бабушка называла «небесными», чаще всего были опущены в землю или смотрели куда-то вдаль, за горизонт.
У меня мягкие черты лица: курносый носик, веснушки, которые я тщетно пыталась вывести в детстве, и маленькие пухлые губы, которые я почти никогда не красила. Мне семнадцать. Исполнилось вчера. Никакого торта, никаких подарков. Только тихое «С днём рождения» от бабушки и её дрожащая рука в моей.

Я работала в «Luxor» уже два года. С пятнадцати. Это было не место для таких, как я. Но у меня не было выбора. Выбор — это роскошь, которую я не могла себе позволить.
Пока я шла, я повторяла в уме английские слова.
«Freedom». Свобода.
«Opportunity». Возможность.
«New York». Нью-Йорк.
Это был мой побег, моя навязчивая идея. Далёкий, туманный, почти мифический город небоскрёбов и равных возможностей, который я видела только на обложках потрёпанных журналов. Я выучивала язык по старым учебникам, купленным на блошином рынке, по песням, которые иногда крутили по радио.
У меня не было времени на нормальные уроки, но я втискивала английский в каждую свободную минуту: по дороге на работу, во время коротких перерывов, перед сном, когда глаза сами закрывались от усталости. Это был мой мост в другую жизнь, и я строила его по кирпичику, отчаянно веря, что однажды смогу по нему пройти.

Спустя два часа я стояла перед тяжёлой чёрной дверью «Luxor». Днём, с выключенной неоновой вывеской, он выглядел уныло и даже зловеще. Я прошла через служебный вход, вдохнув знакомый запах чистящих средств и затхлости.
В крошечной, заброшенной раздевалке я сняла своё лавандовое платье, аккуратно сложила его и надела «форму» — короткую чёрную юбку, едва прикрывающую бёдра, и обтягивающую белую блузку, которая постоянно вызывала неприятные взгляды. Эта одежда стирала мою индивидуальность, превращала меня в один из многих предметов интерьера.

Клуб был пуст, но следы ночного безумия остались повсюду: липкие лужи на полу, разбросанные стаканы, окурки в пепельницах. Это был круглосуточный клуб, и здесь никогда не затихала жизнь. Просто одна волна пьяных посетителей сменяла другую.

Я вздохнула, взяла швабру и ведро. Моя смена только начиналась.
Через пару часов клуб начал оживать. Появились первые посетители — молодые, красивые, беззаботные. В основном богатые подростки из центральных кварталов, для которых «Luxor» был просто местом для развлечений. Они смеялись, танцевали, тратили деньги пачками.

Я, сгорбившись над шваброй, вытирала очередную пролитую порцию какого-то коктейля, и мои глаза невольно скользили по ним. В груди закипала странная, горькая смесь тоски и зависти.

«Вот бы у меня была возможность быть такими, как они. Свободными. Чтобы проводить это время не в клубах, а в школе, с книгой в руках. Вот бы у меня были такие же деньги, как у них. Я бы не отдавала их на алкоголь, а купила бы новые лекарства, учебники, билет на самолёт… всего одну новую книгу», — пронеслось у меня в голове, остро и болезненно.

— Эй, ты!

Голос прозвучал сзади — громкий, наглый, перекрывающий бит музыки. Я вздрогнула, но не обернулась. Опыт подсказывал: лучше сделать вид, что не слышишь, продолжить работу, и, возможно, они отстанут. Это была моя стандартная тактика — стать невидимкой, частью уборочного инвентаря.

Но сегодня что-то пошло не так.
Внезапно музыка приглушилась. Смех и говор стихли. Я почувствовала на себе десятки взглядов. Холодная дрожь пробежала по спине.

И тогда тот парень, который кричал, подошёл ко мне вплотную. Он был старше меня, хорошо одет, с уверенностью во всей позе, которая даётся только деньгами и вседозволенностью. Вокруг нас быстро образовался живой круг — зрители, жаждущие зрелища.

— Не слышишь? Мало того что шлюха, ещё и глухая? — он скривил губы в усмешке, и его дыхание, с запахом дорогого виски, ударило мне в лицо.

Я заставила себя выпрямиться, медленно подняла на него взгляд. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок страха, но я знала — показывать его нельзя.

— Простите. Я вас правда не услышала, — сказала я тихо, голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. Это была ложь, но ложь во спасение.

Он усмехнулся, оценивающе оглядев меня с ног до головы, и сделал шаг вперёд. Я инстинктивно отступила, наткнувшись на барный стул.

— Сколько ты стоишь? — спросил он откровенно, и в его глазах вспыхнул неприкрытый, пошлый интерес.
Я нахмурилась. Сквозь страх пробилась волна омерзения

— Вы ошиблись. Я уборщица, — сказала я максимально нейтрально, без тени агрессии или сарказма. — Но вы можете обратиться к стриптизёршам. Они на втором этаже.

В кругу зрителей кто-то сдержанно хихикнул. Парень явно не ожидал такого спокойного, почти делового ответа. Его самолюбие было уязвлено. Усмешка сползла с его лица, сменившись раздражением.
И тогда последовал удар.
Резкий, оглушающий, по левой щеке. Мир на миг пропал, сменившись белой вспышкой боли. Я потеряла равновесие и упала на липкий пол, больно ударившись локтем. Звон в ушах заглушил все остальные звуки. Я машинально прижала ладонь к пылающей щеке, чувствуя, как короткая юбка задралась, обнажив бледную кожу бёдер.

— Аппетитная сучка, — прошептал он, и в его шёпоте было столько гадливого торжества, что меня затрясло от ненависти.
Он наклонился, грубо схватил меня и, как мешок, перекинул через плечо.

Инстинкт выживания — дикий и слепой — сработал быстрее мысли.
«Нет! Только не это!» — закричало внутри.

— Отпустите меня! — закричала я уже вслух, отчаянно дёргаясь, бью ногами по воздуху.

В ответ последовал грубый шлёпок по ягодицам — унизительный и болезненный. Волна ярости, горячая и всесметающая, захлестнула страх. Я изогнулась и что было силы ударила его ногой в пах.

Он ахнул — не просто от боли, а с искренним изумлением. Его хватка ослабла, и он отшвырнул меня от себя, как раскалённый уголёк. Я упала, подвернув ногу, но боли от вывиха почти не чувствовала — её перекрывал дикий прилив адреналина.

И в этот момент, пока он, скрючившись, пытался отдышаться, из толпы вышла девушка. Красивая, с гневно блестящими глазами. Она подошла к нему и со всей силы дала пощёчину. Звук был сочным, хлёстким.

— Бабник! Ты чёртов изменщик! — крикнула она, и её голос дрожал от ярости и обиды.

Бросив на меня быстрый — не то сочувствующий, не то презрительный — взгляд, она развернулась и пошла прочь, громко хлопнув дверью.
В клубе на секунду воцарилась гробовая тишина. Потом раздался сдержанный смешок. Парень, красный от ярости и боли, выпрямился, и его взгляд, полный ненависти, упал на меня.
Я поняла, что сейчас произойдёт что-то ещё более ужасное.

Используя эту секунду замешательства, я вскочила — сначала на одну ногу, потом на две, игнорируя резкую боль в лодыжке, — и побежала. Не к выходу — там были его друзья. Я побежала вглубь клуба, к коридору администрации.
Моё сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Дверь. Нужно было найти дверь.
И вот она — табличка «Директор».
Я, не раздумывая, рванула на себя ручку, ворвалась внутрь и захлопнула её за собой, прислонившись спиной к твёрдой деревянной поверхности и отчаянно ловя ртом воздух.