глава 36

Изабелла Конти

Я почувствовала резкую, разрывающую боль в низу живота, когда он грубо вошёл в меня. Это был не просто дискомфорт — это было насилие над самой тканью моего тела, сухой от страха и абсолютного отторжения. Глухой, животный вскрик вырвался из моего горла, но тут же был подавлен новым, ещё более жёстким толчком. Он двигался, игнорируя мою скованность, мою агонию, с методичной, бездушной жестокостью. Каждое движение было ударом, каждое погружение — поруганием.

Я ревела, захлёбываясь слезами и дождём, который лил мне в лицо. Пыталась инстинктивно расслабить сведённые судорогой мышцы, убедить тело, что это нужно пережить, чтобы боль прекратилась. Но расслабиться было невозможно. Каждый нерв, каждая клетка кричала об опасности, о нарушении, о боли. «Дыши, просто дыши», — твердил какой-то остаток разума, но дыхание сбивалось, прерывалось рыданиями и новыми приступами боли, когда он менял угол или входил глубже, пытаясь пробить собой моё сопротивление.

Он не давал опомниться, отдышаться, собраться. Его ритм был неистовым, лишённым какой-либо связи со мной, с моим состоянием. Он был машиной. Монстром, занятым только своим удовлетворением. Его лицо в полумраке было искажено не страстью, а концентрацией и той самой холодной, хищной искрой, что светилась в его глазах с самого начала. Я видела его только мельком, когда он нависал надо мной, отбрасывая тень на моё искажённое болью лицо.

Лицо было мокрым от слёз, дождя и, возможно, крови с пореза на щеке. Мир сузился до крошечной, промокшей насквозь поляны в аду. Единственные звуки, кроме бешеного стука сердца в ушах: монотонный шелест дождя по листьям, мой прерывистый, всхлипывающий плач, влажные, непристойные шлепки наших тел — вернее, его тела о моё — и его низкие, сдавленные стоны, которые казались звуками, издаваемыми каким-то другим, незнакомым существом.

Потом он сменил позу. Его руки, сильные и безжалостные, обхватили меня за спину, он грубо подогнул мои колени к груди, почти свернув меня пополам. От этого движения боль в уже растянутых и порванных тканях внутри стала острой, режущей.
— Нет, хватит! Прошу, мне больно! — закричала я, но мой крик был слабым, потерянным в шуме ливня. Он лишь усмехнулся — коротко, беззвучно — и ускорился, используя новое положение для ещё более глубокого проникновения. Казалось, он хочет проткнуть меня насквозь, оставить свою отметину в самых потаённых, самых моих глубинах.

Его руки скользнули вверх, к моей груди. Пальцы впились в плоть, сжимая, мнут, выкручивая соски до боли. Я застонала, пытаясь вывернуться, но он лишь сильнее прижал меня к земле. Потом один из его шлепков — уже не предупреждающий, а просто жестокий — обжёг мне ягодицу. Он откинул от себя остатки моей одежды, срывая её с ног. Теперь на мне не осталось ничего. Абсолютно. Я лежала обнажённой на холодной, мокрой земле, под холодным дождём, под холодным взглядом мужчины, который когда-то клялся меня любить.

Холод проникал внутрь, замещал кровь, сковывал кости. Я дрожала, и дрожь эта смешивалась с конвульсиями от боли и рыданий. Инстинкт самосохранения, притупленный, но ещё живой, заставил меня попытаться отползти. Хотя бы на сантиметр. Хотя бы чтобы создать иллюзию сопротивления, иллюзию того, что я ещё не полностью принадлежу ему. Но мои движения были слабыми, беспомощными. Он даже не стал удерживать меня. Просто наблюдал секунду, как я, подобран червю, пытаюсь уползти, а потом его рука схватила меня за лодыжку и грубо потянула обратно.

— Куда ты, милая? Я ещё не закончил, — прозвучал его голос, налитый ложной, садистской нежностью. Он с силой раздвинул мои ноги, и его свободная рука скользнула между ними, грубо напоминая мне о его возбуждении, заставляя снова почувствовать всю мерзость происходящего на ощупь. Я дёрнулась, пытаясь вырвать руку, отвращение подкатило к горлу. Но он лишь притянул меня ближе, и снова, без предупреждения, вошёл в меня. Новый крик, уже почти беззвучный, сорвался с моих губ.

Этот ад не имел временных границ. Он растянулся в бесконечность. Два часа. Две вечности. Каждая минута была наполнена болью, холодом, унижением, звуком дождя и моим безутешным плачем. Он не позволял себе кончить, как будто растягивая удовольствие от моего мучения. Каждый раз, когда его дыхание сбивалось и движения становились хаотичными, он останавливался, выходил из меня, давая себе несколько секунд передышки, стоя на коленях надо мной и глядя на моё измождённое, заплаканное лицо. А потом начинал снова, с новой силой, как будто подзаряжаясь моим страданием.

Но в этот раз контроль дал трещину. Он не успел отстраниться. Его тело вдруг напряглось, судорожно прижалось ко мне, он издал громкий, хриплый стон, вдавливая меня в холодную грязь. Волна отвратительного тепла разлилась внутри меня, контрастируя с леденящим холодом снаружи. Он замер, тяжело дыша, его дыхание было горячим у моего уха.

Я лежала неподвижно. Чувствовала, как что-то тёплое и липкое, смешанное, наверное, с кровью, начинает медленно вытекать из меня, стекая по внутренней стороне бёдер. Это физическое ощущение окончательного осквернения заставило новую, тихую волну рыданий прокатиться по телу. Я дрожала, мелкой, неконтролируемой дрожью, зубы выбивали дробь. Я пыталась что-то сказать, но из горла вырывались только бессвязные заикающиеся звуки.

Он поднялся с меня. Я услышала, как он отряхивается, как застёгивает ремень. Пряжка щёлкнула с привычным, будничным звуком. Потом его тень снова накрыла меня. Он стоял, глядя сверху.

— Понравилось? — спросил он, и в его голосе снова прозвучала та же усмешка, что была в кофейне. Безразличная, издевательская.

Я собрала остатки сил, чтобы прошептать. Голос был сорванным, чужим.
— За… ч-что?

Он тяжело вздохнул, будто устал от глупых вопросов. Потом присел на корточки прямо перед моим лицом. Его пальцы, грубые и холодные, скользнули между моих ног, собрали вытекающую из меня жидкость — его же семя — и, не колеблясь, поднесли к моим губам, силой проникнув в рот. Я сжала зубы, отворачивалась, но он надавил, и мне пришлось почувствовать на языке солоновато-горькую, отвратительную субстанцию. Мерзость. Абсолютная, всепоглощающая мерзость.

— За измену, — ответил он наконец, вытирая пальцы о мою щёку.

Это было уже слишком. Невыносимо. Всё внутри перевернулось.
— Я не изменяла тебе! — крикнула я, и в голосе прозвучала не только боль, но и ярость, последняя искра того, что когда-то было мной.

Он улыбнулся. По-настоящему улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого.
— Мне плевать. Уже плевать.

Он встал, отряхнул колени. Собирался уходить. Оставить меня здесь, в грязи, в крови, в собственных выделениях.

Мысль о том, что я останусь здесь одна, в этом состоянии, была страшнее всего, что было до этого.
— Нет! Не уходи, прошу! — крик был полон животного, панического ужаса. Я попыталась приподняться на локтях.

Он обернулся, и в его глазах вспыхнул тот же холодный, заинтересованный огонёк.
— Хочешь второй круг?

Я отшатнулась, но тут же застонала от боли во всём теле. Нужно было попросить. Унизиться ещё больше. Иначе я умру здесь от переохлаждения, шока, потери крови.
— Прошу тебя… отвези меня… домой. Прошу тебя. Я умру.

Он усмехнулся снова. Эта усмешка была последним гвоздём в крышку моего гроба.
— Я не люблю увозить домой шлюх. Их состояние меня не волнует.

И он развернулся. Его шаги зашлепали по грязи, удаляясь. Тень растворилась между деревьями. Звук шагов слился с шумом дождя, а потом и вовсе пропал.

Я осталась здесь. Одна. На холодной земле, под бесконечным дождём. Дрожащая, разорванная, осквернённая. В тишине леса, нарушаемой только плачем, который теперь был совсем тихим, и шепотом дождя, смывающим с меня грязь, но не могущим смыть то, что он сделал. Никогда.