глава 42

Арло Карузо

Тишина в её гостиной была густой, натянутой, как струна, готовая лопнуть от любого неосторожного слова. Мы сидели за старым деревянным столом. Она заварила нам чай — чёрный, крепкий, в простых керамических кружках. Пар поднимался тонкими струйками, растворяясь в прохладном воздухе комнаты. Этот простой, бытовой ритуал казался сюрреалистичным на фоне всего, что произошло между нами. Всего несколько часов назад на этом полу могла быть её кровь. А теперь мы пили чай, как цивилизованные люди, пытаясь нащупать почву в этом новом, шатком мире, который сами же и взорвали.

Я следил за её руками — они были изящными, немного дрожали, когда она подносила чашку к губам. На запястье виднелся жёлто-зелёный след от моих пальцев. Я отвёл взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда и чего-то ещё, более сложного — желания стереть этот след, прикоснуться к нему губами с извинениями, которые уже ничего не исправят.

— Тебе завтра на работу? — спросил я, просто чтобы разбить эту невыносимую тишину, чтобы услышать её голос, не искажённый болью или страхом.

Она кивнула, отпивая маленький глоток и ставя чашку на стол с тихим, аккуратным стуком. Села напротив меня, откинувшись на спинку стула, но её поза не была расслабленной. Каждый мускул в её теле был напряжён, будто готов к бегству или к удару. Она старалась это скрыть — улыбалась уголками губ, смотрела мне в глаза, но я видел. Видел тень в её взгляде, лёгкую дрожь в коленях под столом, как она слишком часто облизывала губы. Она боялась. И кто мог её винить?

А я… я пытался показать ей то, что, возможно, даже самому себе боялся признать. Что в тот момент наверху, когда её губы коснулись моих, а её руки обвили мою шею, во мне что-то рухнуло. Каменная стена, которую я три года возводил из ярости, обиды и ненависти, дала трещину, а потом рассыпалась в прах. Под ней не оказалось пустоты. Там оказалась она. Только она. И дикая, всепоглощающая тоска по ней. По её смеху. По её объятиям, в которых мир обретал смысл. По её поцелуям, которые были не актом взятия, а даром. Как же я скучал. Как же я хотел этого всё это время, даже когда думал, что хочу только мести. Я был готов на всё, лишь бы это хрупкое перемирие не закончилось. Готов играть по её правилам, какими бы они ни были. Готов показать себя смирным, безопасным, сломленным. Лишь бы она позволила мне остаться рядом. Пусть это будет игра. Но в этой игре я, наконец, мог дышать.

— Кем ты работаешь? — её голос вырвал меня из раздумий. Он звучал ровно, почти нейтрально. — Снова киллер?

Я медленно кивнул, глядя на тёмную поверхность чая в своей кружке. Да, работа осталась. Навыки никуда не делись. Чёрный рынок не прощает слабости, и я погрузился в него с головой, найдя в холодной эффективности убийства какое-то извращённое утешение.

— Но теперь ещё и убийца, — сказал я тихо, поднимая на неё взгляд. Не смягчая, не оправдываясь. Просто констатация факта. Если мы начинаем что-то новое, пусть это будет без лжи. Пусть она видит всю грязь, что на мне.

Она сжала стакан в руках так, что костяшки пальцев побелели. Её взгляд упал на стол, избегая встречаться с моим.

— Почему ты убиваешь в основном девушек? — вопрос вырвался у неё шёпотом, полным чего-то тяжёлого — отвращения, страха, попытки понять.

Я почувствовал, как знакомое, тёмное напряжение пробежало по спине. Старая ярость зашевелилась где-то глубоко, но теперь её тут же гасила новая, острая потребность в её одобрении, или хотя бы в отсутствии осуждения.

— Проституток, — поправил я, и мой голос прозвучал резче, чем я хотел. — Я не убиваю невинных девушек, Белла. Я очищаю улицы от мусора. От той продажной, вонючей грязи, которая…

Она усмехнулась. Звук был сухим, безрадостным, полным горькой иронии.

— Они тоже невинны, Арло. В своём роде. Это просто работа. Грязная, опасная, отвратительная — но работа. Каждый в праве решать, кем быть и как выживать. Даже если этот выбор нам не нравится.

— Это отвратительно, — повторил я упрямо, но уже без прежней силы. Её слова, такие спокойные и разумные, били точно в цель, в ту часть моего сознания, которая всегда знала, что мое «очищение» — лишь удобное оправдание для сброса накопившейся желчи. Но признаться в этом вслух я не мог. Не сейчас.

Она просто кивнула, пожав плечами, как будто отказываясь от дальнейшего спора, который был ей неинтересен или слишком опасен. Этот жест — эта усталая покорность — ранила сильнее, чем любое сопротивление. Мне стало невыносимо сидеть здесь, под её взглядом, который видел меня насквозь, который видел не героя-очистителя, а просто убийцу, мстящего миру за собственную боль.

Я встал, движение было резким, стул скрипнул по полу. Взял свою пустую кружку, отнёс её к раковине и поставил с тихим стуком. Смотрел в окно на темнеющий лес. Мне нужно было уйти. Пока эта хрупкая конструкция из притворного спокойствия не рухнула под тяжестью невысказанного.

— Мне пора, — сказал я, не оборачиваясь. Голос прозвучал чужим.

Я услышал, как за моей спиной скрипнул её стул. Лёгкие шаги. Она шла проводить меня. Не просила остаться. Не предлагала ещё чаю. Просто выполняла формальность. От этого стало ещё больнее.

Я уже взялся за ручку двери, когда её пальцы коснулись моего запястья. Прикосновение было лёгким, едва ощутимым, но для меня оно прозвучало как гром.

— Арло… — сказала она.

Я остановился, замер. Потом медленно повернулся. Она стояла близко, её голова была запрокинута, чтобы смотреть мне в лицо. И её глаза… её голубые, как летнее небо после грозы, глаза. В них сейчас не было страха. Была усталость, осторожность, какая-то глубокая печаль. И что-то ещё. Что-то, что вызвало во мне целую бурю противоречивых, болезненно приятных чувств. Нежность, смешанную с виной. Желание, лишённое теперь всей своей разрушительной силы. Жажду склониться и потеряться в этом взгляде, раствориться в нём, чтобы никогда больше не быть тем, кем я стал. Вся ярость, всё чёрное бешенство, которое кормило меня три года, будто испарилось, смытое этим одним прикосновением, этим одним взглядом. Осталась только изнуряющая, оголённая тоска по ней.

— Не приходи, пожалуйста, без предупреждения, — попросила она, и её голос дрогнул, выдавая напряжение. — Мне… страшно. Когда ты появляешься вот так, из ниоткуда. Я пугаюсь.

Она отпустила мою руку, словно обжглась. Я кивнул. Медленно, понимая каждое её слово. Она не говорила «не приходи совсем». Она говорила «предупреждай». В этом была крошечная, но важная разница. В этом была щель, в которую я мог протиснуться. Признание моего права быть здесь, но на её условиях.

И тогда я не выдержал. Я сделал шаг ближе, сократив и без того маленькую дистанцию между нами до нуля. Она не отпрянула. Просто смотрела на меня, её дыхание стало чуть чаще.

— У тебя есть кто-то? — спросил я. Вопрос вырвался сам, жгучий и неловкий. Неужели за три года её жизни, такие яркие, такие полные света, оставались пустыми? Неужели никто не увидел в ней то, что видел я? Не попытался залечить её раны, занять то место, которое когда-то было моим? Мысль сводила с ума, вызывая новую, свежую волну той самой ревности, что заставила меня швырнуть её букет в мусорное ведро.

Она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то — сожаление? Облегчение?

— Нет, — сказала она тихо, но чётко. — У меня никого нет.

Это «никого» прозвучало не как констатация факта, а как тяжёлое, осознанное признание. Как приговор себе самой. И в нём была такая бездна одиночества, что мне захотелось обнять её просто чтобы согреть.

Я кивнул, не в силах вымолвить слова. Потом, движимый импульсом, сильнее любого расчёта, я наклонился. Мой палец сам нашёл непослушную прядь её волос и аккуратно, с непривычной нежностью, заправил её за ухо. Кожа на её виске была тёплой и шелковистой. А потом я поцеловал её. Не как в спальне — не жадно, не отчаянно, а медленно, бережно, как будто прикасался к чему-то хрупкому и невероятно ценному. В этом поцелуе было всё моё «прости» и всё моё «я всё ещё здесь».

И она ответила. Сначала замерла, а потом её губы размякли под моими. Она потянулась на носочки, чтобы быть ближе, её руки легли мне на плечи. Её ответный поцелуй был таким же осторожным, таким же исследующим, но в нём не было фальши. В нём была та самая ностальгическая боль, что жила и во мне.

— Белла… — прошептал я её имя, отрываясь на сантиметр, и это слово, такое простое и такое родное, будто пролежало у меня на языке все эти годы, ожидая своего часа.

Она не сказала ничего. Просто обвила мою шею руками и прижалась лбом к моей груди. Я обнял её за талию, а потом, не раздумывая, поднял на руки. Она легонько вскрикнула от неожиданности, но не стала сопротивляться. Её ноги обвили мою талию, она стала такой лёгкой и такой своей в моих руках, как будто за эти три года ничего не изменилось. В этот момент мир снова сузился до размеров прихожей, до её дыхания у моего уха, до биения её сердца, которое я чувствовал сквозь тонкую ткань её одежды.

— Пойдём жить со мной? — спросил я, и вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успел обдумать его безумие. Но в нём не было расчёта. Была только сырая, абсолютная потребность. Не делить её больше ни с кем и ни с чем. Иметь право приходить без предупреждения. Просыпаться рядом. Стереть тот страх, который я сам же в неё поселил.

Она покачала головой, и её волосы коснулись моего лица.

— Почему? — прошептал я, целуя её шею, висок, уголок губ, пытаясь найти путь к её согласию, растворить её сопротивление в этой внезапной, нахлынувшей лавине нежности.

— Потому что боюсь, — сказала она просто, и эти два слова упали между нами, как нож.

Я замер. Потом медленно, очень медленно, опустил её на пол. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо. В её глазах не было лжи. Только правда. Голая, неприукрашенная, ужасающая правда. Она простила меня. Возможно, даже всё ещё любила где-то глубоко внутри. Но она боялась. Боялась меня. Того, кем я стал. Той тёмной бездны, которую она в меня увидела. И этот страх был сильнее всего остального.

Я сглотнул ком, вставший в горле. Боль была острой и чистой.

— Я понимаю, — прошептал я, и мои слова прозвучали хрипло. — Прости…

Я отпустил её. Сделал шаг назад. Потом ещё один. Она не пыталась удержать. Просто стояла, обхватив себя руками, как будто ей было холодно. Потом на её лице появилась натянутая, неестественная улыбка — жест примирения, попытка смягчить удар, который она только что нанесла. Или который мы нанесли друг другу.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Предупреди… в следующий раз.

Я кивнул. Больше не было слов. Я повернулся, открыл дверь и вышел в прохладные сумерки, не оглядываясь. За моей спиной дверь тут же захлопнулась. Послышался резкий, отчётливый щелчок замка, затем второй — более тупой, тяжёлый. Засов.

Я замер на крыльце, глядя в темнеющий лес. Потом медленно выдохнул, выпуская из лёгких воздух, которым, казалось, не дышал все эти три года. В груди была странная смесь опустошения и странного, болезненного облегчения. Она не прогнала меня. Она дала шанс. Но на своих условиях. Под своим контролем.

И тогда, стоя в одиночестве перед её запертой дверью, меня накрыл последний, самый мучительный вопрос, от которого стыла кровь: она поцеловала меня там, наверху, чтобы спастись? Как тактический ход, отчаянная попытка умиротворить зверя, увидев в его глазах мимолётную искру человечности? Или… или в этом поцелуе, в её ответном объятии, в дрожи её рук на моих плечах всё же было что-то настоящее? Осколок той любви, которую мы когда-то разделяли? Тоска по тому, что мы потеряли? Желание, пусть и заглушённое страхом, вернуть это?

Я не знал ответа. И, возможно, не узнаю никогда. Её дверь была заперта. И ключ от неё лежал теперь не в моём кармане, а в её дрожащих руках. От меня зависело лишь одно — заслужить право, чтобы она когда-нибудь решилась повернуть его в замке и впустить меня обратно не как незваного гостя, а как того, кому можно доверять. Или, по крайней мере, того, кого не нужно так сильно бояться.