глава 20

Изабелла Конти

Мы вышли из магазина, и прохладный вечерний воздух ударил в лицо, сменив душную, надушенную атмосферу бутика. Он нёс несколько тяжёлых, безупречно упакованных пакетов, которые тактично принял от нас швейцар. В них лежала не просто одежда, а целый новый гардероб, включая то самое бордовое платье, которое теперь висело в моём шкафу как напоминание о вспышке его ревности и чём-то ещё, более тревожном и сладком.

Сейчас на мне были те самые купленные вещи: идеально сидящие чёрные классические джинсы из мягчайшей кожи и просторная футболка из тончайшего хлопка, спадающая с одного плеча. Одежда была простой, даже минималистичной, но при этом невероятно дорогой. Я чувствовала ткань на коже — она была другой, не той, к которой я привыкла. Мягкой, обволакивающей, бесшумной. Я думала о ценниках, которые мельком видела, и у меня слегка кружилась голова. За эти джинсы и футболку можно было купить подержанный автомобиль или оплатить год учёбы в хорошем университете. В чём смысл? Можно же было купить что-то похожее в сто раз дешевле. Экономить.

Но тут же, почти немедленно, приходила другая мысль. Для него это не было проблемой. Я представляла его офис, его сделки, те суммы, которые проходили через его счета. Стоимость всего, что сейчас висело у меня на плече в этих пакетах, он, вероятно, зарабатывал за время, пока мы стояли в пробке по дороге сюда. За пять минут. Меньше. Для него это были не деньги, а просто инструмент, способ получить то, что он хочет. И сегодня он хотел одеть меня. Это было так же просто, как для другого человека купить кофе.

Он подошёл к машине — низкому, брутальному внедорожнику тёмного, почти чёрного цвета, который выглядел как сгусток тихой мощи. Открыл багажник, убрал внутрь пакеты, затем открыл мне дверь пассажира. Я, слегка ошеломлённая и этим жестом, и всем, что произошло в примерочной, молча забралась внутрь. Салон пах кожей, чистотой и его парфюмом — тем самым, что теперь навсегда ассоциировался у меня с безопасностью и угрозой одновременно. Он закрыл за мной дверь с тихим, надёжным щелчком, обошёл капот и сел за руль. Его движения были точными, экономичными.

Он завёл двигатель. Звук был скорее ощущением, чем шумом — низкое, мощное урчание, которое отдавалось вибрацией в сиденьях. Он тронулся с места, и машина плавно, почти неслышно, выплыла в вечерний поток машин.

Я не могла оторвать взгляда от него. От его профиля, освещённого мерцающими огнями приборной панели и уличными фонарями, которые мелькали за окном. Сильный лоб, прямой нос, упрямый подбородок с тенью щетины, которая появлялась к концу дня. Сосредоточенные глаза, следившие за дорогой. Его руки лежали на руле — большие, с чёткими суставами и тонкими шрамами на костяшках, которые я успела рассмотреть. Этот человек… он уже не казался мне тем монстром, каким предстал в первые дни. Не холодным, расчётливым похитителем, вымогающим долг. Да, он был груб. Да, он был опасен и непредсказуем. Но в этой опасности появились оттенки. Оттенки заботы, которую я чувствовала, когда он мыл меня в душе после той ужасной ночи. Оттенки щедрости, когда он смотрел на моё сияющее от радости лицо и продлевал поездку. Оттенки… ревности. Дикой, животной, неприкрытой. Как в бутике.

Я не могла сказать, что люблю его. Слишком много боли, страха и унижения было между нами. Но он мне не был безразличен. Это было точно. С ним, как ни парадоксально, я чувствовала себя в безопасности. Несмотря на его вспышки, на его железную хватку, на его слова, которые могли ранить сильнее любого удара. Он создавал вокруг меня невидимый, но прочный кокон. Он обеспечивал, защищал, выполнял мечты… Он видел меня. Настоящую. И это было страшнее всего.

Но ведь…

«Я купил тебя. Ты вещь».

Эта фраза, брошенная им в пылу гнева и отчаяния, отзывалась в моей голове глухим, ноющим эхом. Она висела между нами незримой, колючей стеной. Он правда так считал? Или сказал это в момент, когда терял контроль, чтобы загнать меня обратно в подчинение, чтобы я перестала сопротивляться, чтобы напомнить нам обоим о сухих условиях нашего чудовищного договора? В любом случае, эти слова врезались в память, как осколки стекла. Они жгли. Унижали. Напоминали о моём истинном положении здесь, каким бы красивым его ни пытались обернуть новые платья и поездки в Нью-Йорк.

Я вздохнула, невольно повернувшись к окну, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слёзы. Вечерний город проплывал мимо, размытый огнями, но я его не видела. Я видела только отражение своего грустного, задумчивого лица в тёмном стекле.

— Что такое? — его голос, обычно такой уверенный, сейчас прозвучал приглушённо, но настороженно. Он заметил. Конечно, заметил. Он замечал всё.

Я покачала головой, не оборачиваясь, сжимая пальцы на коленях.
— Всё хорошо, — пробормотала я, но мой голос дрогнул, выдавая ложь.

Он не ответил. Но через пару минут резко перестроился, свернул на тихую боковую улочку и плавно остановил машину у обочины. Двигатель продолжал тихо работать, заполняя салон своим ровным гулом. Он выключил передачу, повернулся в сиденье ко мне и откинулся назад, устремив на меня тот самый пронизывающий взгляд, от которого не было спасения.

— Я тебя слушаю, — сказал он просто, без предисловий. Его лицо в полумраке было серьёзным, даже суровым, но в глазах читалось не раздражение, а ожидание. Настоящее ожидание.

Я нахмурилась, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. Зачем он остановился? Не для выговора, не для того, чтобы приказать «прекрати эту ерунду». Он… хотел поговорить. Выделил для этого время и пространство, отгородив нас от всего мира стеклом и металлом машины. Это было так непохоже на него и в то же время так характерно — брать то, что он хочет, напрямую, без обиняков.

Ладно. Раз уж он готов меня слушать… Раз он даёт этот шанс… Страх сжал горло, но под ним клокотала обида, боль и жгучее желание наконец всё прояснить. Я повернулась к нему, встретив его взгляд. Свет от уличного фонаря падал ему на лицо, выхватывая жёсткие скулы и губы, сжатые в тонкую линию.

— Ты правда считаешь меня вещью? — вырвалось у меня, и первый вопрос прозвучал как обвинение, звонкое и хрупкое в тишине салона. — Защищаешь, заботишься, проводишь время с вещью? Я безразлична тебе, и ты просто бережёшь свою собственность? Ты ревнуешь свою игрушку? — голос начал срываться, но я продолжала, выплёскивая всё, что копилось неделями. — Что ты ко мне чувствуешь? Ты правда… воспринимаешь меня как куклу, которая обозначает твой статус? Как дорогой аксессуар, который можно надеть для галочки?

Слёзы, которые я пыталась сдержать, подступили к глазам, застилая его образ водянистой пеленой. Ком в горле стал таким огромным, что мешал дышать. Я замолчала, отводя взгляд в сторону, к своим рукам, судорожно сцепившимся на коленях. По щеке скатилась первая предательская капля.

Он не перебивал. Не пытался возразить или заставить меня замолчать. Он просто сидел и слушал, и в его молчании была какая-то невероятная, давящая интенсивность. Он впитывал каждое моё слово, каждый оттенок боли в голосе.

Тишина после моего вопроса растянулась. Она была густой, звенящей, полной невысказанного. Потом он медленно выдохнул. Звук был похож на стон.

— Вещь? — он произнёс это слово тихо, с каким-то горьким недоумением, как будто впервые слышал его в таком контексте. — Милая, — начал он, и в этом образе прозвучала нежность, которая заставила меня вздрогнуть. — Сколько бы я ни пытался строить из себя грубого, холодного чёрта, я не такой. Не до конца. Для меня никто не вещь. Никто. У каждого есть сердце. У каждого есть душа, которую можно разбить или… отогреть.

Он помолчал, словно собираясь с мыслями, подбирая слова, что было для него так нехарактерно. Он всегда знал, что сказать. А сейчас казался… потерянным.

— А ты… — его голос стал ещё тише, почти шёпотом, обращённым больше к самому себе, чем ко мне. — А ты больше, чем кто-либо. Ты та, кто заставляет меня забывать, какую маску нужно носить. Ты та, чьё глупое, счастливое лицо, когда ты прыгала от радости из-за Нью-Йорка, вызывает у меня улыбку, которую я не могу контролировать. Ты та, которая даёт мне чувствовать что-то кроме амбиций, гнева и пустоты. Чувствовать… жизнь. Просто жизнь.

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте читалась усталость и какая-то огромная, непривычная уязвимость.

— Ты та, от которой у меня зависит настроение и весь день, — признался он, и это прозвучало как самое страшное для него признание. — Сидя за работой, я ловлю себя на мысли о тебе. О том, что ты делаешь, не скучно ли тебе, не пора ли поесть. Думаю о тебе, когда ложусь спать и когда просыпаюсь. Твоё имя, твой образ… они стали постоянным фоном в моей голове. И порой… порой эта сила, с которой меня к тебе тянет, пугает меня. Потому что я не контролирую её. И я ненавижу то, что не могу контролировать.

Он сделал паузу, и в салоне стало так тихо, что я слышала биение собственного сердца. Он смотрел прямо перед собой, на тёмную улицу, но видел, казалось, что-то другое.

— Я… — он запнулся, сжал кулаки на руле, потом разжал их. — Я люблю тебя, Белла.

От этих слов мир перевернулся. Они прозвучали не как красивая фраза, а как приговор, как тяжёлое, выстраданное признание, вырванное из самой глубины. В них не было пафоса, только голая, неудобная, оглушительная правда.

— Сколько бы я ни пытался это скрыть, отрицать, топить в гневе или в силе — это невозможно, — продолжал он, и его голос окреп, наполнился той самой железной решимостью, но теперь она была направлена на защиту этого чувства. — Мне плевать на всех, кто что скажет, кто как посмотрит или что подумает. На их шепотки, на их осуждение. Я люблю тебя. И я буду целовать тебя. Обнимать. Заботиться. Обеспечивать. Не потому что это мой долг. Не потому что это прописано в контракте. А потому что я этого хочу. Потому что не могу иначе.

Он наконец повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза в полумраке горели каким-то внутренним огнём, смесью страха, надежды и той самой всепоглощающей силы, о которой он только что говорил.

— Я давно наплевал на всё. На контракт, на условия, на этого чёртова ребёнка как финальную точку. И тогда… в ту ночь, когда я обманул тебя… — он сглотнул, и в его глазах мелькнула настоящая боль. — Я просто не хотел, чтобы ты забеременела. Потому что если бы ты забеременела… ты бы ушла. По условиям. И это было бы концом. А я… я не был готов к концу. Я не хотел тебя терять. Даже таким подлым, отвратительным способом.

Его слова висели в воздухе, такие тяжёлые и откровенные, что мне потребовалось время, чтобы их осмыслить. Вся моя обида, вся боль, все сомнения столкнулись с этим потоком сырой, неотшлифованной правды. Он любит меня. Он, Арло Карузо, человек, который купил меня, который запугивал, который брал силой, — любит. И он боится этого. Боится потерять.

У меня тряслись руки. Слёзы текли по щекам беззвучным потоком, но теперь это были слёзы не от боли, а от какого-то невероятного, всесокрушающего облегчения и смятения. Миллион вопросов, возражений, страхов проносился в голове вихрем. А если он передумает? А если это ещё одна манипуляция? А что будет завтра? А наш договор? А бабушка? А этот предатель среди нас?

Но сквозь этот шум пробивался один ясный, простой, неопровержимый импульс. То самое чувство, которое я боялась назвать, которое прятала даже от самой себя, вырвалось на свободу, подпитанное его словами.

Я не думала. Я действовала. Повернувшись к нему, я схватила его за воротник рубашки, потянула к себе и впилась в его губы. Это был не нежный поцелуй. Это был ответ. Подтверждение. Признание. В нём была вся моя растерянность, вся моя надежда, весь мой страх и та странная, непобедимая тяга, которая тянула меня к нему вопреки всему.

Он мгновенно ответил. Его руки обхватили меня, он приподнял, и через секунду я уже сидела у него на коленях, в тесном пространстве между ним и рулём, прижатая к его груди. Его объятия были такими же сильными, как всегда, но теперь в них не было желания сломать или подчинить — в них была потребность. Потребность удержать, прижать, слиться воедино.

— Я люблю тебя, Белла, — прошептал он мне прямо в губы, его дыхание было горячим и неровным. Он говорил это снова и снова, как заклинание, как будто боялся, что я не расслышала, не поверила.

И я, наконец, нашла в себе силы ответить. Отодвинувшись на дюйм, чтобы видеть его глаза, я прошептала сквозь слёзы, голосом, полным трепета и удивления:
— И я… я тебя тоже.

Он замер. Совершенно. Абсолютно. Его глаза расширились, в них вспыхнуло что-то невероятное — шок, недоверие, а потом чистая, безудержная радость, такая яркая, что она осветила всё его суровое лицо изнутри. Он будто не поверил. Как будто это было единственное, чего он не ожидал, не смел надеяться услышать.

А потом он снова притянул меня к себе и впился в мои губы, но на этот раз его поцелуй был другим. В нём не было ярости или отчаяния. В нём была благодарность. Радость. Обещание. И та самая любовь, о которой он только что говорил, — неудобная, всепоглощающая, страшная и прекрасная, которая навсегда стёрла границы нашего старого договора и начала что-то совсем новое.