глава 22

Изабелла Конти

Мы сидели уже в самолете. Арло, я и... Карл. А также пара охранников, расположившихся на отдаленных креслах бизнес-класса, их массивные фигуры были едва видны за перегородкой, отделявшей наш роскошный салон.

Арло улыбался через силу и пытался казаться расслабленным, откинувшись в глубоком кожаном кресле с бокалом виски в руке, но я чувствовала, что что-то не так. Сильнее, чем когда-либо. После вчерашнего разговора с Карлом его как будто подменили, вывернули наизнанку и собрали обратно, но с ошибкой. В его глазах, обычно таких уверенных и пронзительных, поселилась тень, постоянная и неотступная. Даже сейчас, когда он смотрел на меня, его взгляд будто скользил сквозь меня, уходя куда-то вглубь, в место, полное мрачных расчетов.

Он постоянно касался меня — его рука лежала на моем колене, пальцы перебирали прядь моих волос, губы прикасались к виску в легком, почти невесомом поцелуе. Но в этих прикосновениях не было прежней собственнической страсти или даже нежности. Это было что-то иное. Отчаянное, цепкое. Как будто он утешал. Или искал утешения сам. Каждый его поцелуй в макушку, каждое объятие казались попыткой убедиться, что я здесь, что я реальна, что я не исчезну в ту же секунду, когда он отведет взгляд.

Что случилось? Он такой грустный и серьёзный... Этот вопрос бился в моей голове, как птица о стекло, с самого утра. Он будил меня легкими поцелуями, помогал собраться, шутил, но шутки были плоскими, а улыбка не доставала до глаз. В них оставалась только усталость и та самая глубокая, непрошенная серьезность, которая леденила душу.

Я сидела на диване в салоне люкса. Он устроился рядом, вытянув длинные ноги. Его рука лежала на моем бедре, большой палец медленно, почти гипнотически, выводил круги по тонкой ткани моих новых джинсов. Прикосновение было нежным, но в его однообразном повторении читалось нервное напряжение.

Они с Карлом обсуждали какие-то детали «работы». Их диалог состоял из обрывистых фраз, цифр, названий городов и имен, которые мне ни о чем не говорили.
«Доставка задерживается на сутки», — бросал Карл, не глядя на Арло, уставившись в планшет.
«Перенаправь через Марко. И пусть там все будут начеку», — отвечал Арло, и его голос был низким, безжизненным.
Я ловила себя на мысли, что раньше он никогда не вел при мне подобных разговоров. Или вел, но я не слышала, погруженная в свой страх. Теперь же каждое слово отдавалось внутри тревожным звоном. Это был мир, частью которого он был, и в который меня теперь затягивало против моей воли. Мир, где «проблемы на работе» могли означать что угодно.

— Уважаемые пассажиры, пристегнитесь, мы готовимся к посадке, — раздался спокойный голос командира экипажа, прервав мрачные размышления.

Мы переместились на диван, оснащенный ремнями безопасности. Арло притянул меня к себе, чтобы пристегнуть одним ремнем, будто я была ребенком. Он обнял меня за плечи, и я почувствовала, как сильно бьется его сердце. Не от страха полета, нет. От чего-то другого. Всю короткую, но тряскую посадку он молча сжимал мою руку в своей, и его ладонь была влажной.

Спустя три часа, потраченные на прохождение формальностей в частном терминале и быструю поездку на черном внедорожнике, мы были в отеле. Не просто в отеле, а в его пентхаусе, занимавшем весь верхний этаж. Вид из панорамных окон был ошеломительным: небоскребы Манхэттена, вечерние огни, начинавшие зажигаться в синих сумерках. Но у меня не было сил восхищаться.

Карл с охранниками разместились этажом ниже. Мы остались одни в этой огромной, стерильно-роскошной гостиной с минималистичной мебелью и абстрактными картинами на стенах.

Я подошла к массивной кровати в соседней спальне и просто плюхнулась на нее лицом вниз, чувствуя, как дорогой шелк подушки впитывает в себя всю мою усталость и смятение. Через мгновение матрас прогнулся под весом Арло. Он лег рядом, на спину, сбросив пиджак на ближайшее кресло и расстегнув несколько верхних пуговиц белой рубашки.
— Устала? — спросил он, глядя в потолок.

Я выдохнула, длинно и сдавленно, и закрыла глаза. Внутри все клокотало.
— Больше всего я устала от напряжения, которое от тебя исходит. Ты не счастлив, и я не счастлива. Расскажи же, наконец, в чем проблема. — сказала я, поворачиваясь на бок к нему. Я смотрела на его профиль, на эту знакомую, любимую и такую закрытую сейчас твердыню.

Он зажмурился, провел ладонью по лицу, растер глаза, будто пытаясь стереть с них пелену.
— Всё нормально. Просто проблемы на работе, — ответил он той же безжизненной, заученной фразой, стеной, которую возводил между нами.

Терпение лопнуло. Не от злости, а от беспомощности. Я придвинулась, обняла его, прижалась щекой к его груди, к теплу тела сквозь тонкую ткань рубашки, и легла на него всем своим весом. Он не ожидал такого, слегка ахнул, но его руки инстинктивно обхватили меня. Он отполз назад, глубже на кровать, пока его спина не уперлась в изголовье, не отпуская меня, и крепко обнял за талию, прижав к себе.
— Ты сильно устала? — снова спросил он, и в его голосе впервые за сегодня прозвучали живые нотки — забота и что-то еще, темное и горячее.

Я не могла не улыбнуться этому упрямому желанию ухаживать, когда его собственному миру, казалось, грозило обрушение.
— Почему? — спросила я тихо, чувствуя, как атмосфера между нами сгущается, меняется.

Его ответом стали его руки. Они, лежавшие на моей талии, медленно поползли вниз, к изгибу моих ягодиц, обтянутых джинсами. Он сжал их, не грубо, но твердо, прижимая мой низ к себе. Даже через слои ткани я ощутила растущую, недвусмысленную твердость в его брюках.
— Я хочу тебя, — прошептал он губами у моего уха, и его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, которое копилось в нем все эти часы, если не дни.

В этих словах не было простого желания. Это была потребность. Потребность забыться, слиться, доказать что-то самому себе — что он жив, что он здесь, что он может что-то контролировать. И я поняла это. Поняла и ответила на это тем, что умела, тем, что могла дать ему здесь и сейчас.

Я улыбнулась, почувствовав, как по моей спине пробежал разряд возбуждения, и стала, совсем немного, ерзать на нем, двигая бедрами, усиливая трение.
— Так возьми меня, — сказала я так же тихо, вызывающе, бросая вызов его мрачному настрою.

Это сработало как спусковой крючок. Он взял меня за затылок, его пальцы впились в волосы, и он впился в мои губы поцелуем, который был не поцелуем, а захватом. Голодным, яростным, полным той самой невысказанной боли. Я отвечала с той же силой, продолжая двигаться на нем, чувствуя, как под тканью его брюк он становится все тверже, больше, напряженнее, пока не уперся в меня с такой силой, что у меня перехватило дыхание.

Он продолжал целовать меня, поглощая мои стоны, и его руки на моих ягодицах полностью контролировали мой ритм. Он сжимал их, направляя, прижимая меня к себе в такт своим скрытым, мощным толчкам, имитируя позу, как будто занимаясь любовью в одежде. Это было мучительно и возбуждающе до безумия. Ткань натирала, ограничивала, но от этого каждое движение, каждый звук становились острее.

Он стонал мне прямо в рот, низкие, сдавленные звуки, которые заставляли мою собственную потребность взмывать до небес. Из-за чего кончить хотелось мне больше. Его член, огромный и твердый как камень, яростно упирался в меня, в самый чувствительный участок, просясь внутрь, моля о свободе. Но он, казалось, получал садистское удовольствие от этой пытки, от трения через несколько слоев ткани, от того, что доводил нас обоих до грани, но не переходил ее.

Вскоре его терпение лопнуло. С рычанием, больше похожим на стон отчаяния, он перевернул нас, уложив меня на бок лицом к себе. Не было времени, не было сил на церемонии. Одним резким движением он расстегнул свой ремень и ширинку, освобождая свою вздувшуюся от крови эрекцию. Я, понимая его спешку, быстро стянула с себя джинсы и трусы, скинув их с ног. Он снова взял меня, приподнял и насадил на себя сверху. Приподняв мою ягодицу, он грубо раздвинул кружевное белье в сторону и приставил головку к влажному, готовому входу. Его руки скользнули под мои подмышки, он обхватил меня за плечи сзади, прижал к своей груди и одним мощным, грубым рывком втянул меня на себя, насадив до самого предела.

Из-за такой силы я вскрикнула и простонала, ощущая, как он заполняет меня полностью, растягивает, занимает каждую частичку внутри. Не было нежности, только первобытная потребность, животная необходимость соединиться, прочувствовать, войти в самую глубину.

Он начал двигаться, не вынимая, а именно вгоняя себя в меня до предела, короткими, сильными толчками, которые заставляли меня вздрагивать и хвататься за его предплечья.
— А... Арло, — стонала я, не в силах сдержать звуки.

— Прошу... тише, — прохрипел он в ответ, но в его голосе не было приказа, только та же агония наслаждения, что и у меня. Он зажал мой рот поцелуем, заглушая мои крики.

— Мы забыли закрыть... дверь, — успела я прошептать сквозь его губы, сквозь собственные стоны, на мгновение вынырнув из водоворота ощущений.

— Похуй, — выдохнул он и с новой, яростной силой вогнал себя в меня, заставив меня выгнуться. В этот момент ему было действительно все равно. Существовали только эта комната, эта кровать, наши сплетенные тела и неукротимая потребность излить все — и страх, и гнев, и любовь — в этом физическом акте.

Одним плавным, сильным движением он перевернул меня на спину и оказался сверху. Закинув мою ногу себе на плечо, открывая меня еще больше, он возобновил движения, вдалбливаясь в меня с новой силой. Темп был неистовым, почти яростным. Пот стекал с его висков, капал на мою кожу.
— Твою мать... — прохрипел он сквозь стиснутые зубы, и это было не ругательство, а крик души, сдавленный вопль от нахлынувшего чувства, которое было слишком сильным, чтобы его вынести.

Его руки нашли мои локти, он приподнял меня, потянул на себя, меняя угол, и я почувствовала, как что-то внутри зажимается еще туже, еще невыносимее. Я сейчас порвусь, промелькнула безумная мысль. И он, будто поймав эту волну предельного напряжения, взял меня за бедра, вдавил в матрас и совершил два последних, мощных, глубоких толчка, которые выбили из него глухой, протяжный стон, полный облегчения и агонии.

В этот раз в меня. Я ощутила горячий, пульсирующий поток изнутри, наполняющий меня. Это было одновременно интимно и по-звериному примитивно.

Он замер на мгновение, потом взялся за основание своего члена и медленно, почти нежно, извлек его из меня. Послышался легкий, влажный звук, и спустя пару секунд его сперма, теплая и густая, потекла наружу, пачкая простыни.

Он откинулся на кровать рядом, запрокинув руки за голову. Его грудь тяжело вздымалась. В комнате пахло сексом, потом и дорогим парфюмом, смешавшимся в странный, возбуждающий аромат.
— Боже. Мне казалось, я сейчас разорвусь на части, — прошептал он в тишину, голос сорванный, хриплый.

Я, все еще ловя дыхание, повернула голову к нему и нахмурилась.
— Тебе было... слишком? — спросила я шепотом, касаясь пальцами его влажной груди.

Он повернулся ко мне, и в его глазах, наконец, не было той ледяной дали. Только усталость, физическая разрядка и глубокая, тронувшая дно разрядка.
— От такого напряжения и возбуждения... я едва сдерживался, — прохрипел он, и слабая, искренняя улыбка тронула его губы. Это была улыбка облегчения, пусть и временного. Напряжение ушло, излилось вместе со страстью. Осталась только изнеможенная плоть и тихий трепет между нами в полумраке шикарного номера.