глава 4

Изабелла Конти

Я закрыла рот руками, пытаясь заглушить стыд, который поднимался из самой глубины, жгучий и всепоглощающий. «Какой же позор...» — пронеслось у меня в голове, но это слово было слишком мелким, слишком незначительным для того ужасающего унижения, в котором я оказалась. Оно не описывало холод кружева на коже, не передавало тяжесть чужого взгляда, который ощущался как физическое прикосновение.

На мне был надет откровенный, невероятно дорогой на вид комплект: кружевной красный лифчик и трусы такого же цвета, которые не скрывали, а лишь подчёркивали. Тонкая, почти невесомая ткань казалась непереносимо грубой на моей коже. На талии холодно поблёскивали, отдаваясь металлической дрожью при каждом движении, золотые цепочки и подвески — украшения, которые больше походили на оковы. Я стояла, покорная, как манекен, пока мужчина с тёмно-карими глазами, те самые, что видели меня на осмотре, застёгивал на моей шее тонкое, но прочное золотистое колье. Его пальцы, те самые, что в перчатках проводили унизительную проверку, теперь были голыми, и их прикосновение к коже у основания шеи заставляло меня внутренне содрогаться. На ноги мне надели высокие красные каблуки-шпильки, в которых я едва могла устоять, а на обнажённые плечи накинули палантин из пушистого белого меха. Его мягкость была обманчивой, лицемерной. Весь этот образ был кричащей пародией на роскошь, на красоту. Я была не женщиной, а упакованным товаром, подготовленным к презентации.

По щекам, смывая следы недавно нанесённого тонального крема, беззвучно текли слёзы. Они катились по нагретой коже, оставляя солёные дорожки на пути к подбородку. Я не пыталась их смахнуть. Это были слёзы не только страха, но и полного крушения всего, что составляло мою личность, мою волю, мои надежды.

Мужчина отстранился, окинул меня оценивающим, критическим взглядом от макушки до кончиков пальцев на каблуках, будто сверяя с каким-то внутренним стандартом. Его лицо под маской было непроницаемым, но в напряжённой линии плеч, в том, как он сжал челюсть, читалось что-то ещё — не просто профессиональная сосредоточенность. Он взял рацию с пояса.

— Она почти готова, вызывайте визажиста, — прозвучал его голос, всё тот же ровный и лишённый эмоций, отстранённый приказ. Положив рацию, он снова опустился в кресло в углу, откинулся на спинку и продолжил смотреть на меня. Но теперь его взгляд был иным. Не беглым, не оценивающим в техническом смысле. Он был тяжёлым, пристальным, пронизывающим. Он был напряжён до предела, каждая мышца в его теле, казалось, была туго натянутой струной. А его глаза, эти почти чёрные, глубокие глаза, горели из глубины прорези маски с такой интенсивностью, что казалось, они жгли не просто мою кожу, а что-то глубже — душу, последние остатки сопротивления. И в этой давящей, густой тишине, разорванной только звуком моего собственного прерывистого дыхания, я набралась воздуха и прошептала, почти не надеясь на ответ:

— Что меня ждёт?...

Он не ответил сразу. Сначала он медленно выдохнул, и этот выдох прозвучал устало, по-человечески, что было страшнее любой звериной ярости. Он потёр переносицу пальцами, будто пытаясь прогнать головную боль или нахлынувшие мысли.

— Тебя ждёт ад, малышка, — наконец произнёс он. Голос его был низким, хрипловатым, и в нём не было ни злорадства, ни угрозы. Это была простая, ужасающая в своей простоте констатация. Как прогноз погоды. Солнечно. Дождливо. Ад.

Я сжала губы так сильно, что почувствовала привкус крови, и зажмурила глаза, пытаясь сдержать новый приступ рыданий, втиснуть крик обратно в сдавленное горло. Физическая боль от укуса за губу была слабым отвлечением.

— Тебя должны купить, — продолжил он, его взгляд скользнул по моему лицу, будто читая мою панику. — Чаще всего таких, как ты… чистых, отчаянных… с ещё не потухшим огнём в глазах, — он сделал крошечную, едва уловимую паузу, — покупают либо мафиози, либо… — он будто задумался, подбирая слово, но затем махнул рукой, — либо просто очень богатые люди, которым наскучили обычные развлечения. Мафиози — это ещё вариант получше. У них есть правила, пусть и жестокие. Они могут считать тебя вещью, но ценной вещью. Другие… — он снова замолчал, и в этот раз пауза была красноречивее слов. — Неизвестно, что с тобой сделают. Может, ты станешь украшением особняка. Может, тебя будут менять как перчатки между друзьями. А может… Но суть не в этом. Суть в том, что ты будешь принадлежать им. Твоё тело, твоё время, твои слёзы. Твоя воля перестанет существовать. И никто, слышишь, никто не сможет тебя спасти, Белла. Ни полиция, которой нет дела до таких, как ты, ни вымышленные герои. Ты будешь принадлежать мужчине. Или мужчинам. Это твоя судьба теперь. — Он произнёс это спокойно, почти монотонно, но я видела, как его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки так, что костяшки побелели. Судорожное движение плеча выдавало внутреннюю бурю, которую он подавлял железным усилием воли. В этом контрасте между ледяными словами и пляшущей на лице мускулатурой было что-то невероятно жуткое.

Его слова, как молот, обрушились на последние остатки надежды. Я не выдержала, опустилась на край кровати, пружины жалобно заскрипели. Я закрыла лицо руками, пытаясь спрятаться от этого взгляда, от этой реальности. Сквозь пальцы прорвался хриплый шёпот, обращённый больше к себе, чем к нему:

— Моя бабушка...

Он резко нахмурился, будто я произнесла нечто абсурдное, оскорбительное.

— Какая, мать твою, бабушка? — его голос потерял ровность, в нём зазвенело резкое, ядовитое раздражение. — Ты сейчас на пороге того, что тебя продадут, как кусок мяса на аукционе, ты скоро станешь чьей-то игрушкой, которую могут сломать и выбросить, а ты шепчешь про какую-то бабушку? — Он фыркнул, жест отвращения был читаем даже в повороте его головы. — Она тебя не спасёт. Она там, в своём мире, а ты здесь, в нашем. И наш мир не прощает сантиментов.

Я медленно опустила руки и посмотрела на него. Слёз не было, только жгучая сухость в глазах и невероятная, давящая тяжесть на сердце. Мой взгляд, должно быть, был пустым, потому что в нём не осталось ничего, кроме отражения его маски. Он замер, встретившись со мной глазами.

И тогда во мне что-то надломилось. Не страх, а ярость. Отчаяние, вывернутое наизнанку. Возмущение, такое чистое и жгучее, что оно пересилило паралич.

— Я должна была её спасти! Я! — мой голос сорвался на крик, хриплый, надрывный, и я захлёбывалась в нём, в солёном привкусе слёз, которые снова потекли. — Я работала, чтобы купить ей лекарства! Я терпела унижения, побои! А теперь… теперь я здесь! И она… она одна! Она умрёт в одиночестве, думая, что я её бросила! — Я вскочила, не чувствуя каблуков, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей несправедливости. — Зачем вы это делаете?! Неужели в мире, где полно возможностей заработать — честно, грязно, как угодно! — вы выбираете именно это?! Выбираете решать чужие судьбы! Ломать жизни! Судьбы невинных девушек, у которых есть семьи, мечты, которые просто шли по улице! Вы торгуете людьми! — Крик эхом отозвался в маленькой комнате.

Он взорвался. Молниеносным движением он вскочил, с размаху ударил кулаком в стену рядом со мной. Глухой удар, крошащаяся штукатурка. Он встал так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло и запах — металла, пота и чего-то горького.

— Заткнись! — его рёв оглушил меня. — Иначе я решу твою судьбу прямо сейчас, поняла?! Не как товар, а как проблему! И поверь, тебе не понравится, как я решаю проблемы!

Я отпрянула, спина ударилась о стену. Но слова уже вырвались, и их нельзя было забрать назад.

Он отступил на шаг, дыхание его было тяжёлым, неровным. Он провёл рукой по маске, будто по лицу, и снова рухнул в кресло. Но теперь он сидел не отстранённо, а сгорбившись, напряжение в нём сменилось чем-то другим — измождённой, тёмной яростью, направленной вовнутрь.

— Девушки… — прошипел он, и в его голосе зазвучала неподдельная, дикая горечь. — Какие, блять, девушки, какие бабушки? У всех своя сказка, да? Все невинные овечки? — Он горько усмехнулся, звук был сухим и неприятным. — Мне изменила девушка, которую я любил… нет, обожал, 20 лет! Двадцать! Отдал ей всё, а она сбежала с тем, кто мог дать больше. Меня в детстве бросила та самая «бабушка», о которой ты плачешь, — продала моих родителей врагам моего отца. И он, мой дед, которого я любил, умер у меня на руках от пули, которую подставила она! А моя мать… моя мать не выдержала всего этого и покончила с собой, когда мне было пятнадцать! Где были тогда все эти «невинные» люди, а?! Где была справедливость?!

Его монолог вырвался наружу, как лава, обжигающая и разрушительная. Я замерла, поражённая не столько содержанием, сколько сырой, животной болью в его голосе. Это была не отговорка, не оправдание. Это была незаживающая рана, из которой сочилась ненависть на весь мир.

В тишине, повисшей после его слов, я нашла в себе силы прошептать:

— Но в чём виноваты другие девушки в вашем горе? Думаете, каждая изменяет? Каждая убивает? Моя бабушка… она добрая, больная старушка, которая всю жизнь меня растила. Она никого не предавала. Я… я никому не изменяла. Вовсе нет! Мы такие же жертвы, как и вы тогда. Разве это справедливо — мстить всем подряд?

Он не ответил. Только раздражённо, сдавленно выдохнул, отвернулся, уставившись в стену. Его широкие плечи поднялись и опустились в тяжёлом, безнадёжном вздохе. Казалось, в этот момент он был настолько же в ловушке, как и я, только его тюрьмой были его собственные демоны.

В эту напряжённую, хрупкую тишину постучали, и без ожидания ответа в комнату вошли двое людей — мужчина и женщина с большими профессиональными чемоданами. Визажисты. Их лица были вежливо-безразличными. Они не видели слёз, не слышали криков. Они видели холст, который нужно привести в идеальное состояние.

---

Следующий час стал для меня новым видом пытки — тихой, методичной, унизительной в своей обыденности. Они работали молча, эффективно. Холодные пальцы поправляли моё лицо, кисти скользили по коже, нанося тональную основу, румяна, тени. Они закручивали мои ресницы, подводили губы ярко-алым, который кричал на фоне бледности моего лица. Они укладывали мои волосы, превращая их из спутанной гривы в гладкую, блестящую волну. Всё это время мужчина в маске сидел в кресле и не отрывал от меня взгляда. Его тёмно-карие глаза, теперь казавшиеся бездонными, наблюдали за процессом с мрачной, неотрывной интенсивностью. Он тяжело дышал, но это было не физическое напряжение, а что-то иное, будто внутри него шла тяжёлая, изнурительная борьба.

Когда визажисты, наконец, кивнули, закончив работу, и стали собирать инструменты, в комнате снова остались только мы двое. Я смотрела на своё отражение в маленьком зеркале, которое они оставили. Незнакомка с ярким, кукольным лицом и пустыми, мёртвыми глазами смотрела на меня в ответ. Это был идеальный макияж для жертвы.

Мужчина встал. Движение было резким, решительным, будто он отдавал себе приказ.

— Вставай. Тебе пора, — сказал он, и в его голосе не осталось ни следов недавней ярости, ни боли. Только плоская, конечная неизбежность.

Механически, повинуясь инстинкту выживания, который теперь диктовал лишь покорность, я встала. Каблуки впились в пол, заставляя меня принять неестественную, соблазнительную позу. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Эта крошечная боль была последним напоминанием, что я ещё жива, что во мне ещё что-то есть.

Он открыл дверь и жестом указал выйти. Визажисты вышли первыми, я последовала за ними, чувствуя его присутствие прямо за спиной. Его дыхание, его шаги были той невидимой стеной, что отрезала путь к отступлению. Мы вышли в длинный, слабо освещённый коридор. Где-то вдали слышались приглушённые голоса, шаги, лязг металла — звуки чужого, враждебного мира.

И тогда, в тот самый миг, когда визажисты свернули за угол, а его внимание на долю секунды отвлеклось на что-то в другом конце коридора, во мне что-то щёлкнуло. Это не было решением. Это был чистейший, животный импульс. Инстинкт бегства, загнанный в самый тёмный угол и наконец вырвавшийся наружу.

Адреналин ударил в виски, смывая оцепенение. Отбросив каблуки, я побежала.