глава 5

Изабелла Конти

Я бежала. Не бежала — мчалась, летела, гонимая чистым, животным ужасом, который смыл всё: боль, стыд, мысли. Ноги, не привыкшие к такой скорости, резали воздух, спотыкаясь о неровности бетонного пола, но не падали. Адреналин был не просто гормоном — он был топливом, электричеством, жидким огнём в жилах. Он заглушал ломоту в вывернутой ещё утром ноге, жгучую боль в растянутых мышцах, отчаянный свист в лёгких. Я слышала за спиной тяжёлые, быстрые шаги — он преследовал меня. А ещё дальше — топот других, двух или троих. Их дыхание и моё сливались в единый, зловещий хор, разносившийся эхом по пустым, серым коридорам этого ада.

Я не знала, куда бегу. Не было плана, карты в голове, цели. Был только примитивный, древний инстинкт: прочь. Стены мелькали расплывчатыми пятнами, двери сливались в одну сплошную линию. На удивление, никто не вышел мне навстречу, не преградил путь. Эта временная, обманчивая пустота лишь подстёгивала, заставляя верить в призрачный шанс.

И вдруг коридор закончился. Уперевшись в глухую стену, я в ужасе начала поворачивать, чтобы броситься назад, но мои глаза выхватили из полумрака деталь. В тупике, у стены, стояла старая, тяжёлая железная табуретка на трёх ножках. А прямо передо мной, в нескольких метрах, было окно. Небольшое, грязное, зарешечённое снаружи, но окно. За ним — тьма и свобода. Или смерть. Не имело значения. Это был единственный выход.

Шаги за спиной настигали. Он был уже близко, опасно близко. Я услышала его тяжёлое дыхание, почувствовала, как воздух сдвигается от его движения. Не думая, действуя на чистом рефлексе, я схватила табуретку. Она была чудовищно тяжёлой, холодный металл обжигал ладони. Собрав все силы, все остатки отчаяния, я, как древняя воительница, замахнулась и со всего размаха, с хриплым криком, вырвавшимся из самой глубины души, швырнула её в окно.

Грохот был оглушительным. Стекло взорвалось миллиардом осколков, которые, сверкая в тусклом свете, разлетелись внутрь и наружу. Деревянная рама треснула. Решётка снаружи дрогнула, но выдержала. В образовавшемся проёме зияла чёрная дыра ночи.

В тот же миг я почувствовала, как его пальцы коснулись моих развевающихся волос. Он был на расстоянии вытянутой руки. Его рука потянулась, чтобы схватить, удержать, вернуть в кошмар.

Я рванулась вперёд. Не прыжок — бросок. Отчаянный, нелепый, смертельно опасный полёт в неизвестность. Я пролетела сквозь осколки рамы, ощутив, как острые края царапают кожу на бёдрах и плечах, и вывалилась наружу.

Со второго этажа.

Миг невесомости, свист ветра в ушах, и жёсткий, безжалостный удар о землю. Всё тело содрогнулось от шока. Воздух вырвался из лёгких со стоном. Первым делом я почувствовала дикую, рвущую боль в уже травмированной ноге — я подвернула её при приземлении. Звёзды вспыхнули перед глазами. Но времени на боль не было. «Двигайся!» — закричал какой-то внутренний голос. Я поднялась, пошатнулась, и, хромая, заковыляла прочь от здания, а потом перешла на бег. Сквозь боль, сквозь тошноту, сквозь чёрные пятна в глазах. Я бежала, не оглядываясь.

— Сучка! Стой, пока не поздно! — его яростный рёв прорвался сверху, из разбитого окна.

Я не остановилась. Я вбежала в лес, который начинался прямо за невысоким забором. Тёмный, густой, полный тайн и опасностей. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за палантин из меха, который я всё ещё безумно тащила за собой. Колючки кустов рвали тонкое кружево на теле, царапали кожу. Я спотыкалась о корни, падала, поднималась и снова бежала. Адреналин ещё держал меня, но силы были на исходе. Нога горела огнём, каждый шаг отдавался в виске острой, невыносимой болью. Дышалось с хрипом, как пробитой груди.

Было темно. Так темно, что стволы деревьев сливались в сплошную чёрную стену. И вдруг, на очередном кочке, моя повреждённая нога подкосилась окончательно. Я не упала — рухнула. С глухим стоном, потеряв всякое равновесие. Боль, острая и белая, пронзила всё существо. Я вскрикнула — коротко, отчаянно.

Я попыталась ползти. Цепляясь пальцами за влажную землю, за мох, за корни, я тащила своё беспомощное тело вперёд, в глубь леса, подальше от света, от погони, от всего. Но это было смехотворно. Жалко. Безнадёжно.

Шаги приблизились. Тяжёлые, неспешные теперь. Он остановился в двух метрах от меня. Я подняла голову и увидела его силуэт на фоне слабого света из окон здания. Он просто стоял и смотрел. И даже в темноте я увидела, как его глаза улыбнулись. Не губы — глаза. Хищно. Победно. Это был взгляд охотника, который наконец-то загнал свою добычу. Подошли и другие, двое мужчин. Они встали чуть поодаль, молча наблюдая за развязкой спектакля.

Я попыталась ползти ещё, но тело больше не слушалось. Руки дрожали, в глазах потемнело. Моя голова бессильно упала на сырую, пахнущую гнилью и землёй подстилку леса. Это было концом. Дальше — невозможно.

Он не стал торопиться. Подошёл медленно, наклонился. Его руки, сильные и уверенные, подхватили меня. Он взял меня на руки, и это было ужаснее любой грубости — эта неестественная, почти нежная бережность, с которой он приподнял моё разбитое тело. Я повисла в его объятиях, не в силах сопротивляться.

Я подняла на него взгляд. Его лицо, скрытое маской, было близко. И снова эти глаза — тёмно-карие, почти чёрные в темноте. В них плясали противоречивые огни: холодный, аналитический интерес и дикая, неутолённая ярость. Он нёс меня легко, как перо. Его тело под одеждой чувствовалось крепким, сильным, но… не таким, как у тех уродов в здании. Оно не было изуродованно гипертрофированными мускулами. Оно было силой другой природы — собранной, контролируемой, смертоносной в своей эффективности.

— Зря ты это сделала, малышка Белла, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до меня. В них не было гнева. Было сожаление. И это сожаление леденило душу хуже любой угрозы.

Он не понёс меня обратно в главное здание. Он свернул в сторону, к низкому, приземистому строению, почти невидимому в чаще деревьев. Дверь скрипнула, и нас поглотила тьма, пахнущая сыростью, плесенью и холодным металлом. Подвал.

Он не нёс меня дальше. Он швырнул. Резко, с силой, будто выбрасывая ненужный хлам. Я ударилась о бетонный пол и покатилась, пока не упёрлась спиной в холодную, мокрую стену. Боль пронзила все клетки. Я вскрикнула, но звук затерялся в гулкой пустоте подвала.

Щёлкнул выключатель. Голая лампочка под потолком залила комнату резким, безжалостным светом. Комната была пустой. Только голые стены, пятна сырости и я. Он стоял посередине, его силуэт отбрасывал длинную, уродливую тень. Его движения были методичными, почти ритуальными. Он расстегнул пряжку своего ремня, медленно вытянул его из шлёвок. Кожаный ремень, широкий, тёмный. Он шлёпнул им по своей ладони. Хлопок прозвучал как выстрел.

— Нет! Прошу! — мой крик был полным чистого, животного ужаса. Я отползла, прижалась спиной к стене, как будто могла в неё влиться.

Он не ответил. Просто замахнулся. Первый удар пришёлся в плечо, туда, где уже была старая боль от столкновения со стеной в кабинете Дика. Бело-горячая вспышка боли, крик, вырвавшийся помимо воли. Кожа под тонким кружевом вспыхнула огнём.

— Умоляю! — я рыдала, прикрывая голову руками, но это было бесполезно.

Второй замах. Удар пришёлся по животу, ниже рёбер. Воздух с силой вышел из лёгких, мир поплыл. Тошнота подкатила к горлу.

— Я больше не выдержу... — прохрипела я, но это был уже просто шёпот, обращённый в никуда.

Третий удар, тяжёлый, унизительный, пришёлся по ягодицам. Боль была жгучей, глубокой.

И последний. Не замах, а короткий, резкий щелчок запястья. Ремень со свистом рассек воздух и хлёстко ударил по щеке. По той самой щеке, которую бил Дик, по которой бил тот парень в клубе. Мир взорвался болью и светом.

Я не кричала. Я лежала на холодном, грязном полу, чувствуя, как тёплая кровь сочится из разбитой губы и царапин на щеке. Сил не было. Желания жить — тоже. Была только всепоглощающая, чёрная пустота и боль, ставшая фоном, новой реальностью.

Шаги. Он подошёл и сел на корточки рядом со мной. Его дыхание было ровным, как будто он не совершал ничего изнурительного. Он смотрел на меня, на окровавленное, дрожащее тело в разорванном кружеве и мехе.

— Поздравляю, — произнёс он тихо, и в его голосе звучала странная, извращённая торжественность. — Теперь ты бракованный товар.

И затем он сделал то, чего я никак не ожидала. Он поднял руки к голове и снял маску.

Я почувствовала это движение, услышала лёгкий шорох ткани, и, превозмогая боль, приоткрыла опухшие глаза.

Я замерла. Дыхание перехватило.

Передо мной было самое идеальное, самое красивое мужское лицо, которое я когда-либо видела. Высокие, резко очерченные скулы, прямой нос с лёгкой горбинкой, придававшей характер, полные, чётко очерченные губы. Кожа гладкая, без единого изъяна, если не считать едва заметного шрама над бровью. И глаза — те самые тёмно-карие, глубокие, как ночное небо. Он был демоном в облике падшего ангела. Красота его была ледяной, пугающей, лишённой всякой человеческой теплоты. В ней читалась только совершенная, бездушная сила.

Он наклонился ближе. Его пальцы вцепились в волосы на моей макушке, сжали их, заставив запрокинуть голову и смотреть ему прямо в лицо. Его взгляд скользил по моим синякам, ссадинам, кровоподтёкам, изучая, оценивая.

— Тебя, в таком виде, продадут не больше, чем за десять тысяч евро, — констатировал он бесстрастно. — Побитый, испорченный товар. И покупать тебя, всего в крови и грязи… — он усмехнулся, и эта усмешка была прекрасной и отвратительной одновременно, — никто не станет.

Он сделал паузу, давая этим словам просочиться в моё сознание, достичь дна отчаяния. А потом добавил, и его голос приобрёл странную, интимную мягкость, от которой по коже побежали мурашки:

— Кроме меня.

Мои глаза, и без того широкие от ужаса, распахнулись ещё больше. Сердце, казалось, остановилось, а потом забилось с такой бешеной силой, что больно отдалось во всех ранах.

— Ч… что?.. — выдохнула я, и этот шёпот был поломанным, чужим.

Нет. Нет. Нет. Неужели это правда? Неужели он… купит меня? Он, который только что избил до полусмерти? Он отдаст деньги — не для продажи, а для того, чтобы оставить себе? Ради чего? Ради мести за мой побег? Ради возможности продолжать это… продолжать избивать, насиловать, ломать? Чтобы стать не просто надсмотрщиком, а хозяином? Эта мысль была настолько чудовищной, настолько выходящей за границы любого мыслимого зла, что мой разум отказался её принимать. Но он смотрел на меня, этот ангел-демон, и в его прекрасных глазах я читала лишь холодное подтверждение. Это был не конец кошмара. Это была его новая, ещё более ужасающая глава.