44

«В эту ночь мы не просто отдали сердца друг другу. Мы построили вечную империю».
Трек: Arctic Monkeys — I Wanna Be Yours

Данте

Адреналин, кипевший в моей крови последние несколько часов, начал медленно отступать, оставляя после себя лишь гулкое, тяжелое сердцебиение и первобытный, сжигающий изнутри голод. Голод, который не имел ничего общего с жаждой крови, хотя сегодня я пролил её сполна.

Черный бронированный Maybach бесшумно скользил по извилистому серпантину Амальфитанского побережья, увозя нас прочь от Виллы Чимброне, где только что завершился самый кровавый и самый триумфальный свадебный прием в истории Италии. Маттео остался там, чтобы убедиться, что ни один из ублюдков Вальди не выжил, и что гости, всё еще находящиеся в шоке от устроенного мной показательного распятия, разойдутся в правильном расположении духа — с глубоким, парализующим уважением.

Я откинулся на спинку кожаного сиденья, не отрывая взгляда от женщины, сидящей рядом со мной.
Моя жена. Mia moglie. Моя Донна.
Бьянка смотрела в тонированное окно на лунную дорожку, мерцающую в темных водах Тирренского моря. Белоснежный шелк микадо переливался в полумраке салона. На ее платье, как я и обещал, не было ни единой капли крови. Я уберег её чистоту, защитив её своей тьмой. Но, глядя на её спокойный, идеальный профиль, я понимал: Бьянка больше не нуждалась в защите так, как раньше. Сегодня, когда пули могли полететь в любую секунду, когда перед алтарем ломались кости и перерезались глотки, она не вздрогнула. Она стояла ровно, как истинная Королева, смотря на смерть в упор.

Я протянул руку и коснулся её щеки. Мои пальцы, еще пару часов назад ломавшие чужие шеи, теперь скользили по её бархатистой коже с такой трепетной нежностью, на которую я даже не подозревал, что способен.

Бьянка повернула голову. В её карих глазах отражался свет приборной панели, и в этом свете плескалась бездна. Она накрыла мою ладонь своей рукой, закованной в тончайшее французское кружево. Два кольца — черненый платиновый перстень с черным бриллиантом и наше новое, гладкое обручальное кольцо — холодили мою кожу.
— О чем ты думаешь, Данте? — её голос прозвучал тихо, но в замкнутом пространстве автомобиля он ударил по моим нервам, как электрический разряд.

— О том, что я хочу стереть с тебя этот город, этот день и этот шелк, — ответил я, мой голос стал хриплым, опустившись до опасного, вибрирующего баритона. — Я хочу, чтобы в этом мире остались только ты и я.

Она не опустила ресниц. На её губах появилась та самая легкая, дерзкая полуулыбка, которая сводила меня с ума с нашей самой первой встречи в моем пентхаусе, когда она была моей пленницей. Как же давно это было. Теперь я был её пленником, добровольно надевшим цепи.
Машина свернула на закрытую частную дорогу, огражденную вековыми кипарисами, и плавно остановилась у кованых ворот уединенной виллы «Ла Скала», вырубленной прямо в скале над морем. Это место было моим тайным убежищем. О нем не знал ни один капо, ни один враг. Сегодня оно принадлежало только нам.
Карло, водитель, не проронив ни слова, открыл дверь.

Я вышел первым, вдыхая свежий, соленый ночной воздух, смешанный с одуряющим ароматом цветов. Вся территория виллы — от каменных ступеней до колонн на террасах — была усыпана тысячами свежих роз. Красных и белых. Цвета крови и невинности. Цвета нашей с ней истории.

Я обернулся к Бьянке. Она попыталась собрать свой тяжелый, трехметровый шлейф, чтобы выйти из машины, но я не позволил ей этого сделать.
— Оставь, — приказал я мягко.

Я наклонился, подхватил её на руки с той же легкостью, с которой поднимал оружие, и прижал к своей груди. Бьянка инстинктивно обвила руками мою шею, её тепло просочилось сквозь мою рубашку, мгновенно стирая последние отголоски холода смерти, преследовавшего меня с заката.

— Я сама могу идти, Данте, — прошептала она, её дыхание обожгло мою мочку уха.

— Можешь. Но сегодня ты не сделаешь ни шагу. Ты переступишь порог нашего дома в моих руках, Бьянка. Как моя плоть. Как моя кровь. Как моя жена.

Я нес её по ступеням, высеченным в скале, мимо мерцающих факелов, расставленных по периметру. Тишина ночи нарушалась лишь шумом прибоя, разбивающегося о камни где-то далеко внизу, и звуком моего тяжелого, размеренного дыхания.
Когда массивные дубовые двери виллы распахнулись, открывая вид на огромную, залитую лунным светом гостиную с панорамными окнами в пол, я не остановился. Я пронес её через холл, вверх по мраморной винтовой лестнице, прямо в главную спальню.

Комната утопала в полумраке. Горели лишь десятки свечей в массивных серебряных канделябрах, отбрасывая на стены дрожащие золотистые тени. Огромная кровать под балдахином была застелена темным, почти черным шелком, усыпанным лепестками роз.
Я бережно поставил Бьянку на пол в центре комнаты. Шлейф её свадебного платья растекся по ковру белоснежным озером.

Мы стояли друг напротив друга. Расстояние между нами было минимальным, воздух вокруг искрил, густел, становился невыносимо горячим. Я смотрел на неё, задыхаясь от осознания того, что она моя. Окончательно. Безотзывно.
— Повернись, — хрипло скомандовал я.

Бьянка послушно повернулась спиной. Я смотрел на глубокий вырез на её платье, открывающий идеальную, гладкую кожу между лопатками. Мои пальцы, всё еще помнящие рукоять стилета, медленно, почти благоговейно коснулись крошечных пуговиц-жемчужин, спускающихся по её позвоночнику.

Я расстегивал их одну за другой, и каждое движение было пыткой и наслаждением одновременно. Я целовал каждый обнажающийся миллиметр её кожи, чувствуя, как она мелко дрожит под моими губами.
— Это платье... — прошептал я, целуя изгиб её шеи, — стоило целое состояние, mia regina.

— Тогда тебе лучше не порвать его, Данте, — её голос сорвался, когда мои руки скользнули под ткань лифа, ложась на её ребра и медленно скользя вверх, к груди.

— Я не обещаю, — глухо рыкнул я, стягивая тяжелый шелк с её плеч.

Платье с тихим шорохом упало на пол, образуя вокруг её ног белоснежное облако. Бьянка осталась лишь в тончайшем кружевном белье и чулках. Мое дыхание со сбитым ритмом вырвалось из груди. В полусвете свечей её тело казалось выточенным из самого совершенного алебастра.

Она моя Королева. И сегодня ночью я собирался доказать ей, что моя власть над ней так же безгранична, как и её власть надо мной.

Бьянка

Я стояла в центре спальни, чувствуя, как прохладный ночной воздух касается моей обнаженной кожи, но мне не было холодно. Рядом с Данте холод перестал существовать. От его большого, сильного тела исходил такой неистовый жар, что казалось, сам воздух в комнате вот-вот воспламенится.
Когда шелк моего платья с шорохом опал на пол, я повернулась к нему.

Данте смотрел на меня взглядом голодного, изголодавшегося хищника. В его абсолютно черных глазах полыхал пожар. Он снял пиджак и отбросил его в сторону. Я помнила, что на спине этого смокинга остались брызги крови того наемника, которого Данте убил, защищая меня у алтаря. Но сейчас меня это не пугало. Кровь врагов стала неотъемлемой частью нашей жизни.
Его руки потянулись к галстуку-бабочке, но я шагнула вперед и перехватила его пальцы.

— Позволь мне, — мой голос был низким, полным той самой властности, которую он во мне воспитал.

Данте замер, его грудь тяжело вздымалась. Он позволил мне взять инициативу. Мои пальцы в кружевных перчатках медленно, дразняще развязали бабочку, стянули её с его шеи. Затем я начала расстегивать пуговицы на его белоснежной рубашке. Я чувствовала, как напряжена каждая мышца на его теле. Он стоял неподвижно, как высеченный из камня титан, но я ощущала дикую пульсацию его сердца под своей ладонью.

Я раздвинула полы его рубашки, обнажая широкую, мускулистую грудь. Мой взгляд скользнул по его коже. Я знала каждый миллиметр этого тела. Я видела его в моменты триумфа, и я видела его на операционном столе, залитым кровью. Мои пальцы нежно, почти невесомо, очертили неровные края шрамов от пулевых ранений под его левыми ребрами — тех самых, которые я зашивала, борясь за его жизнь в бункере.
— Я вытащила тебя с того света, — прошептала я, глядя ему в глаза.

— И теперь эта жизнь принадлежит тебе, — ответил он.

Его терпение лопнуло. С низким, горловым рыком Данте обхватил меня за талию и рывком прижал к себе. Наши тела столкнулись — моя мягкость против его стальной твердости. Он впился в мои губы поцелуем, в котором не было ни капли осторожности. Это было грубое, жадное, отчаянное собственничество. Я застонала, открывая рот, позволяя его языку исследовать меня, проникать, властвовать. Вкус дорогого шампанского, терпкого табака и мужской силы ударил мне в голову сильнее любого наркотика.

Я зарылась пальцами в его густые, темные волосы, отвечая на поцелуй с такой же дикой, безудержной страстью. Я кусала его губы, слизывая капельки крови, я царапала его спину, желая стать к нему еще ближе, хотя ближе, казалось, было уже невозможно.

Данте подхватил меня под бедра, отрывая от пола. Я инстинктивно обхватила ногами его талию. Он, не отрываясь от моих губ, сделал несколько широких шагов и повалил меня на огромную кровать прямо поверх черных шелковых простыней и смятых лепестков роз.
Его тяжесть вдавила меня в матрас. Это было физическое проявление его силы, и я наслаждалась каждой секундой этого сладкого плена.

Он оторвался от моих губ, его глаза были темнее самой беззвездной ночи.
— Ты такая красивая, Бьянка. Невыносимо, блядски красивая, — прорычал он, его дыхание рваными толчками обжигало мое лицо.

Его губы спустились ниже. Он целовал мою шею, оставляя горячие, влажные следы, спускаясь к ключицам. Моя грудь высоко вздымалась, реагируя на каждое его прикосновение. Когда он стянул с меня остатки кружевного белья, я выгнулась навстречу его рукам.

Данте не спешил. Он хотел растянуть эту пытку. Его язык, горячий и шершавый, скользил по моей коже, заставляя меня извиваться. Он брал в рот набухшие соски, посасывая их и слегка прикусывая зубами, вызывая во мне волны тягучего, электрического наслаждения, которое скапливалось внизу живота. Я скулила, вплетая пальцы в его волосы, пытаясь притянуть его ближе, но он жестко перехватил мои запястья и прижал их к кровати по обе стороны от моей головы.

— Терпи, mia regina. Сегодня я покажу тебе, что такое настоящая власть, — прошептал он, глядя на меня сверху вниз.

Его рука заскользила вниз по моему животу. Его длинные, сильные пальцы, на которых сверкало обручальное кольцо, коснулись самого эпицентра моего желания. Я была уже невероятно влажной, сгорающей от ожидания. Когда он вошел в меня пальцами, глубоко и резко, я вскрикнула, запрокидывая голову.
— Да, — прорычал он, наблюдая за моей реакцией.

— Кричи для меня, Бьянка. Только для меня.

Его пальцы двигались внутри меня в безжалостном, нарастающем ритме. Он знал мое тело лучше, чем я сама. Он знал, где нажать, как изогнуть пальцы, чтобы заставить меня терять рассудок. Я извивалась под ним, умоляя, сгорая в огне, который он же и разжег.
— Пожалуйста, Данте... пожалуйста, — мой голос превратился в хриплый, отчаянный стон.

Он отпустил мои руки. Быстро, резким движением он избавился от остатков своей одежды. Я смотрела на его тело — совершенное орудие убийства и совершенный инструмент наслаждения.

Он навис надо мной, раздвигая мои колени шире. Наши взгляды встретились. В этот момент не было ни мафии, ни войн, ни крови. Были только мужчина и женщина, чьи души сплелись в один тугой, кровоточащий узел.
— До последнего вздоха, Бьянка, — прошептал он слова нашей Омерты.

— До последнего вздоха, — выдохнула я, приподнимая бедра навстречу ему.

Данте вошел в меня одним мощным, глубоким толчком, заполняя меня целиком. Боль и ослепительное наслаждение смешались в единую вспышку. Я громко застонала, впиваясь ногтями в его плечи, принимая его весь, до самого основания.
Он замер на секунду, тяжело дыша, давая мне привыкнуть к его размеру, к его присутствию внутри меня. Я чувствовала его пульсацию, я чувствовала, как он сдерживает себя, чтобы не разорвать меня на части своей первобытной страстью.

А затем он начал двигаться.
Сначала медленно, тягуче, выходя почти полностью и входя обратно с глухим, влажным звуком. Каждый толчок заставлял меня задыхаться от удовольствия. Мои ноги крепче обвились вокруг его талии, прижимая его к себе, не желая отпускать ни на миллиметр.

С каждым движением ритм ускорялся. Медленная, дразнящая нежность сменилась агрессивной, животной потребностью. Данте вколачивался в меня с дикой силой, кровать скрипела и билась о стену, но ничто не могло заглушить звук нашего прерывистого дыхания и моих откровенных стонов.

Я забыла обо всем. Я была расплавленным металлом в его руках. Его руки сжали мои бедра, оставляя синяки, которые я буду носить как медали. Он двигался жестко, глубоко, добираясь до самой моей сути.

— Данте... Данте, я больше не могу! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри меня скручивается тугая, вибрирующая пружина, готовая лопнуть.
— Кончай для меня, Бьянка. Сейчас! — прорычал он.

Мой мир взорвался тысячами ослепительных искр. Я закричала в голос, выгибаясь дугой, пока судороги мощного оргазма прокатывались по моему телу, сжимаясь вокруг него.

Почувствовав мои спазмы, Данте издал дикий, почти звериный рык. Он сделал несколько последних, сокрушительных толчков, глубже, чем когда-либо, и я почувствовала, как горячая волна его семени заливает меня изнутри. Он обмяк, наваливаясь на меня всем своим тяжелым телом, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его сердце билось о мою грудную клетку так сильно, словно хотело пробить ребра и слиться с моим.
Мы дышали в унисон. Два монстра, нашедшие друг друга в темноте, и наконец-то ставшие одним целым.

***

Луна переместилась по небосводу, заливая спальню виллы холодным, серебристым светом, который резко контрастировал с жаром, всё еще исходившим от тел Данте и Бьянки.
Они лежали на смятых, влажных от пота черных шелковых простынях, в окружении раздавленных бархатных лепестков роз. Данте лежал на спине, закинув одну руку за голову, а второй крепко прижимая Бьянку к своему боку. Она лежала, положив голову на его широкую грудь, её пальцы лениво, успокаивающе вычерчивали абстрактные узоры поверх его шрамов.

Тишина ночи была густой, но абсолютно спокойной. Адреналин, страх, ярость — всё это осталось за стенами виллы. Здесь, в этой постели, была только абсолютная, железобетонная уверенность в их будущем.

— Фабрицио сегодня на приеме смотрел на тебя с таким ужасом, словно увидел перед собой саму смерть, — вдруг нарушила тишину Бьянка. Её голос был низким, хриплым после долгих криков, но в нем звучало мрачное удовлетворение.

Данте усмехнулся, глубокий звук завибрировал в его груди, отзываясь в теле Бьянки.
— Фабрицио — старый дурак, который понимает только язык силы, — ответил Данте, поцеловав её в макушку. — Когда я вырвал кадык тому ублюдку Вальди прямо у алтаря, римский босс наконец-то осознал одну вещь. Каморра больше не просто организация на юге. Мы — монолит. А любой, кто попытается коснуться тебя, будет уничтожен с такой жестокостью, что дьявол в аду покажется им милосердным.

Бьянка приподнялась на локте, посмотрев Данте прямо в глаза. В полумраке её лицо выглядело по-хищному прекрасным. Она больше не была той испуганной девочкой-врачом из Милана. Тень, в которой она жила рядом с Данте, не поглотила её. Она впитала эту тень, сделав её своим оружием.

— Они все думали, что война с Сицилией ослабит нас, — произнесла Бьянка, её пальцы скользнули по груди Данте вверх, останавливаясь на его шее. — Они думали, что моя слабость сделает тебя уязвимым. Но Фальчинелли мертв. Коза Ностра обезглавлена. И теперь они знают: я не твоя слабость, Данте. Я — твой катализатор.

Данте перекатился, подминая её под себя. Он навис над ней, его черные глаза горели темным, абсолютным восхищением. Он смотрел на свою жену и видел в ней идеального партнера. Врача, который умеет отнимать жизни с такой же холодностью, с какой спасает их. Королеву, которая не боится испачкать руки в крови.
— Ты моя душа, Бьянка, — прошептал Данте, его губы почти касались её губ. — Ты — тот стержень, на котором теперь держится весь мой мир. До встречи с тобой я просто правил грязными улицами. Я был палачом. Но ты дала этой империи цель. Ты дала ей лицо.

Бьянка подняла левую руку. Два кольца блеснули в лунном свете. Черный бриллиант — символ Омерты, крови и тьмы, и белое золото — символ их законного, нерушимого союза.
— Завтра мы вернемся в Неаполь, — сказала она, и её голос зазвенел сталью амбиций. — Мы не просто восстановим то, что разрушил Вальди. Мы расширим границы. Клиники, подконтрольные мне, станут идеальным фасадом для отмывания всех капиталов юга. Ни одна налоговая, ни один судья не подкопается к святой Донне Бьянке Росси-Висконти, спасающей жизни сирот. А в тени... в тени ты поставишь на колени всю Европу.

Данте улыбнулся. Это была страшная, завораживающая улыбка хищника, предвкушающего великую охоту.
— Мы сожжем старый порядок дотла, mia regina, — произнес он, обхватывая её лицо своими горячими ладонями. — Мы выстроим на его пепле новый мир. Мир, в котором есть только один закон. Наш закон.

— Империя Греха, — выдохнула Бьянка, впитывая каждое его слово.

— Да. И эта империя, Бьянка, будет передана по наследству, — глаза Данте сверкнули собственническим, первобытным огнем, и он опустил взгляд на её плоский, обнаженный живот, мягко накрыв его своей широкой ладонью. — Наша кровь. Наш клан. Висконти будут править Италией вечно.

Бьянка накрыла его руку своей. Она не испугалась этой мысли. Наоборот, мысль о том, чтобы подарить этому Дьяволу наследника, стала последним кусочком пазла в её новой, темной душе.
— Мы создадим монстра, Данте, — с нежной, пугающей улыбкой прошептала она.

— Он будет совершенством. Потому что в нем будет твоя холодность и моя ярость, — ответил Данте.

Он снова наклонился и впился в её губы поцелуем, скрепляя этот договор не кровью, а абсолютной, безусловной преданностью. Их тела вновь сплелись на черном шелке, разжигая новый пожар в прохладной ночи Амальфи.