26

«Держи оружие так же крепко, как держишь мою руку. Они не заберут тебя у меня».
Трек: Chase Atlantic — Slow Down

Данте

Подземный тир, скрытый под фундаментом моего особняка, всегда был для меня чем-то вроде храма. Местом, где не было лжи, интриг и фальшивых улыбок капо. Здесь существовали только холодный расчет, физика полета пули и запах сгоревшего пороха — ладан моей религии. Воздух здесь всегда был тяжелым, сухим, пропитанным оружейной смазкой и свинцом. Системе вентиляции редко удавалось до конца выветрить этот металлический привкус смерти.

Я стоял у длинного стального стола, на котором ровными рядами покоилось оружие. Мои пальцы, машинально, с закрытыми глазами, разбирали и собирали Beretta 92FS. Щелчок затвора, звон пружины, глухой удар магазина. Раз. Два. Три. Моторика, вбитая в подкорку десятилетиями насилия.
Мой разум был далек от этого подвала. Он был там, наверху, в спальне, где сейчас находилась Бьянка. Моя Бьянка.

Вчера мы сожгли мосты. Казнь того предателя, Энцо, в пыточной стала чертой, которую мы перешагнули вместе. Я ждал, что она сломается. Ждал, что отвернется, закричит, назовет меня монстром — кем я, по сути, и являлся. Но она смотрела. В ее серых глазах, обычно полных сострадания к чужой боли, я увидел рождение чего-то нового, темного. В тот момент, когда кровь предателя пролилась на бетон, она приняла меня целиком. Приняла мой мир.
Но этот мир не прощает слабости.
Фальчинелли ответит. Коза Ностра не проглотит оскорбление. Они придут не только за моими территориями и моими людьми. Они придут за ней. Потому что теперь каждый ублюдок в криминальном мире Италии знает: чтобы поставить Дона Висконти на колени, не нужно стрелять ему в сердце. Нужно просто забрать Бьянку.

Моя грудная клетка болезненно сжалась от одной этой мысли. Ядовитая, первобытная ярость поднялась из самых недр желудка. Я мог приставить к ней сотню людей. Мог запереть ее в бронированном бункере. Но я знал закон улиц: если кто-то хочет убить, он найдет способ. Защита — это иллюзия. Единственный способ выжить — уметь нападать.

Металлический лязг тяжелой двери разорвал тишину тира. Я не обернулся, зная по легким, почти бесшумным шагам, кто именно вошел.
Бьянка остановилась в нескольких метрах от меня. Краем глаза я уловил ее силуэт. На ней были облегающие черные джинсы, подчеркивающие длину ног, и тонкая шелковая блуза стального цвета, слегка расстегнутая на ключицах. Ее темные волосы были туго стянуты в хвост, открывая идеальную линию шеи. Она выглядела слишком хрупкой, слишком чистой для этого бетонного мешка, усыпанного стреляными гильзами.

— Маттео сказал, что я должна спуститься сюда, — ее голос прозвучал ровно, но я уловил в нем едва заметную вибрацию напряжения. Эхо подхватило ее слова, отразив от холодных стен. — У нас какие-то проблемы, Данте?

Я медленно положил собранную «Беретту» на стол. Повернулся к ней. Мой взгляд скользнул по ее лицу — бледному, сосредоточенному.
— Проблемы начнутся, когда Фальчинелли отдаст приказ своим цепным псам, — ответил я, делая шаг к стеллажу. — Мы на пороге полномасштабной войны, Бьянка. Времена, когда ты могла прятаться за спинами моих людей, прошли.

Я взял со стенда матово-черный Glock 19. Компактный, легкий, надежный. Оружие, которое не подведет. Я вынул магазин, убедился, что он пуст, передернул затвор, проверяя патронник, и только после этого протянул пистолет ей рукоятью вперед.

— Что это? — она не шелохнулась. Ее глаза, расширившись, уставились на пистолет так, словно это была ядовитая змея.

— Это твоя страховка, — жестко отрезал я. — Возьми.

Бьянка сглотнула. Я видел, как в ней борются инстинкты хирурга, дававшего клятву Гиппократа, и инстинкты выживания женщины, оказавшейся в самом сердце Каморры.

— Данте, я врач. Мои руки созданы для того, чтобы спасать жизни, а не отнимать их, — ее голос дрогнул, но подбородок упрямо вздернулся.

Я сократил расстояние между нами, оказавшись так близко, что уловил аромат ее кожи — смесь ванили и чего-то неуловимо горького, тревожного.
— Врач умер вчера, Бьянка, — мой голос понизился до опасного шепота. Я смотрел прямо в ее упрямые глаза, отказываясь смягчать удар. — Тот мир, где ты спасала жизни, остался в Милане. Здесь, в Неаполе, если ты не умеешь убивать, ты становишься жертвой. Я не позволю тебе быть жертвой.

Я взял ее руку — тонкую, с идеальными длинными пальцами — и вложил в нее холодную сталь.

— Он тяжелый, — прошептала она, едва удерживая пистолет.

— Это вес чужой жизни, — ответил я, обходя ее со спины. — Привыкай к нему.

Бьянка

Холод пистолетной рукояти обжигал ладонь. Металл казался чужеродным, неправильным, словно сама природа протестовала против того, чтобы я держала его в руках. Я столько раз видела пулевые ранения. Я часами стояла за операционным столом, вытаскивая деформированные куски свинца из разорванной плоти, зашивая сосуды, пытаясь обмануть смерть. А теперь смерть находилась в моих руках.

— Встань прямо. Ноги на ширине плеч. Левую ногу чуть вперед, — голос Данте прозвучал прямо над моим ухом.

Его присутствие позади меня было подавляющим. От него исходил жар, который пробивался сквозь тонкий шелк моей блузы. Я чувствовала его силу, его хищную грацию. Каждое его слово вибрировало в моей грудной клетке.
Он положил свои большие, мозолистые ладони на мои плечи, с силой нажимая, заставляя меня расслабить зажатые мышцы. Затем его руки скользнули вниз по моим рукам, накрывая мои кисти.

— Хват должен быть жестким, но не до судорог, — его пальцы переплелись с моими, поправляя положение. — Правая рука держит рукоять высоко, почти под самым затвором. Левая — обхватывает правую, создавая замок. Вот так.

Его прикосновения были уверенными, властными. Я ощущала шероховатость его кожи, рельеф его шрамов. Контраст между грубостью его рук и холодной гладкостью оружия вызывал внизу живота странное, тянущее чувство. Мое дыхание сбилось, стало частым и поверхностным.

— Ты дрожишь, — его губы коснулись моих волос. Это не был вопрос.

— Я... я никогда не стреляла, — выдавила я, пытаясь сфокусировать взгляд на картонной мишени в форме человеческого силуэта, висящей в двадцати метрах от нас.

— Страх — это нормально. Он заставляет кровь бежать быстрее, — прошептал Данте, прижимаясь грудью к моей спине. — Но ты должна подчинить его себе. Указательный палец вытяни вдоль рамки. Никогда не клади его на спусковой крючок, пока не примешь решение убить. Запомни это, Бьянка. Оружие не достают, чтобы пугать. Если ты вытащила ствол — ты обязана стрелять.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова. Воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался. Я чувствовала, как бьется его сердце у меня за спиной — ровно, мощно, уверенно.

— Я заряжаю, — предупредил он.
Данте отстранился на секунду, вытащил из кармана полный магазин и вставил его в рукоять моего пистолета. Раздался сухой, резкий щелчок. Затем его рука легла поверх моей, и мы вместе оттянули затвор. Лязг металла. Патрон в патроннике.

Оружие вдруг стало другим. Оно словно ожило, налилось свинцовой тяжестью и скрытой угрозой.
Данте снова встал вплотную. Его рука легла мне на талию, крепко прижимая к себе, обеспечивая опору.
— Целься в центр груди или в голову. Не думай о том, что перед тобой человек. Думай о том, что это препятствие, которое хочет уничтожить тебя.

Я подняла пистолет. Мушка дрожала на фоне черного силуэта мишени.

— Представь, что это тот, кто пришел за тобой, — голос Данте стал хриплым, обволакивающим. Он проникал в самую суть моего сознания. — Представь, что он хочет вырвать тебя из моих рук. Хочет вернуть тебя в ту жалкую жизнь, которой ты жила до меня. Что ты сделаешь, Бьянка?

Перед глазами вспыхнули воспоминания. Темная парковка. Страх. Боль. А затем — лицо отца, который лгал мне всю жизнь, который продал меня мафии ради собственных долгов. Внутри меня, где-то очень глубоко, где раньше жил только свет и милосердие, заворочалась темная, вязкая злоба.
Мой палец соскользнул на спусковой крючок.

— Дыши, — скомандовал Данте. — Вдох. Медленный выдох. И на полувыдохе — плавно тяни спуск. Не дергай.

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие запахом пороха. Мишень перестала расплываться. Она стала четкой. Врагом.
Выстрел.

Грохот разорвал барабанные перепонки. Отдача резко толкнула мои руки вверх и назад, прошивая тело до самых плеч. Если бы Данте не держал меня за талию, я бы отшатнулась.
Звон в ушах. Едкий дым щиплет ноздри. Я опустила пистолет, тяжело дыша.
В самом центре картонной головы мишени зияла дыра.

— Dio... — выдохнула я, чувствуя, как по венам растекается обжигающая волна адреналина. Мои руки дрожали, но это была дрожь не от страха. Это была эйфория. Страшная, извращенная эйфория власти. Я только что выстрелила. И я попала.

Я медленно повернула голову. Данте смотрел на меня сверху вниз. В его глазах — черных, бездонных — пылал такой откровенный, первобытный голод, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня не как на сломанную игрушку. Он смотрел на меня как на равную.

— Моя королева, — прорычал он.
Его рука мгновенно выбила пистолет из моих пальцев. Оружие со стуком упало на бетонный пол. В следующую секунду Данте сгреб меня в охапку, рывком разворачивая к себе, и впился в мои губы поцелуем.
Это был не поцелуй, это было столкновение. Жесткое, жадное, отчаянное. Его губы сминали мои, язык властно вторгся в мой рот, пробуя на вкус мой стон. Я вцепилась пальцами в его плечи, отвечая с той же первобытной яростью.

Адреналин, бурлящий в крови после выстрела, требовал немедленного выхода. Все запреты, вся мораль сгорели в пламени этого выстрела.
Данте подхватил меня под бедра, отрывая от земли. Я инстинктивно обхватила его торс ногами. Он сделал пару шагов и впечатал меня спиной в холодную бетонную колонну. От удара у меня выбило дух, но я лишь сильнее прижалась к нему, извиваясь в его руках.
Его руки были повсюду. Они собственнически сжимали мои бедра, скользили под шелк блузы, обжигая кожу. Он целовал мою шею, ключицы, оставляя влажные, горячие следы, которые завтра превратятся в синяки.

— Данте... — мой голос сорвался на хриплый скулеж.

Одним резким движением он рванул ткань моей блузы. Пуговицы со звоном осыпались на пол, смешиваясь с гильзами от прошлых стрельб. Прохладный воздух подвала коснулся обнаженной груди, но тут же сменился обжигающим дыханием Данте.
Мы были подобны диким зверям в клетке. Никакой нежности, только слепая, оглушающая страсть, замешанная на запахе пороха и близости смерти. Когда он сорвал с меня белье и резко, глубоко вошел в меня, я вскрикнула, запрокидывая голову. Бетон холодил спину, металл валялся под ногами, а внутри меня пульсировал мужчина, ставший моим личным дьяволом. Каждое его движение было утверждением права на меня, каждое мое дыхание — признанием его власти.
В этом подземелье, окруженные смертью, мы чувствовали себя более живыми, чем когда-либо.

Данте

Эхо нашего прерывистого дыхания медленно растворялось в гудении вентиляции. Я сидел на бетонном выступе, прислонившись спиной к холодной стене. Бьянка устроилась между моих колен, прижавшись спиной к моей груди. Я укрыл ее плечи своим пиджаком, обнимая обеими руками, словно пытаясь защитить от всего мира.
Ее дыхание выровнялось. Мой подбородок покоился на ее макушке. Я вдыхал запах ее волос, чувствуя, как колотится ее сердце прямо под моими ладонями, лежащими на ее животе.
Она не отстранилась. После всего, что произошло — после того, как она взяла в руки оружие, после нашей сумасшедшей, грубой близости на полу тира, — она осталась в моих объятиях. Она приняла свою тьму. И она приняла мою.

— Ты знаешь, что они сделают, если доберутся до меня? — ее голос прозвучал тихо, почти неслышно, но в звенящей тишине подвала он ударил меня, как хлыст.

Мои мышцы мгновенно напряглись. Я закрыл глаза, прогоняя образы того, что сицилийские ублюдки могут сделать с женщиной Дона Висконти, чтобы сломить его.

— Я знаю, на что способна Коза Ностра, — мой голос был хриплым и глухим. Я крепче прижал ее к себе, зарываясь лицом в ее волосы.

Она накрыла мою руку своей. Ее пальцы мягко поглаживали мои костяшки, сбитые в кровь во вчерашней драке с Энцо.

— Мой отец... он знал. Знал, к кому я попаду, если он украдет эти деньги для Сицилии. Он понимал, что ты придешь за ним, и решил откупиться мной.

В ее голосе не было слез. Не было истерики. Было лишь ледяное, безжизненное осознание предательства. Того самого предательства, которое когда-то выковало из меня монстра.

— Франко Росси — трус, — процедил я сквозь зубы. Имя ее отца вызывало во мне лишь желание ломать кости. — Он сидит в Палермо, спрятавшись за спинами людей Фальчинелли. Он надеется, что эта война уничтожит меня раньше, чем я доберусь до его глотки.

Бьянка чуть повернула голову. В полумраке ее глаза мерцали стальным блеском.
— Если твои люди поймают его, Данте...
Она замолчала, подбирая слова. Я ждал, что она попросит пощады. Что дочь хирурга снова заговорит в ней, умоляя сохранить жизнь родному человеку, каким бы ублюдком он ни был. Я готовился к этому удару, понимая, что отказать ей будет самым сложным решением в моей жизни.
— ...не давай ему легкой смерти, — закончила она, и ее слова прозвучали с такой холодной жестокостью, что я на секунду перестал дышать.

Я посмотрел в ее лицо. В ней не осталось ничего от той испуганной девочки. Она просила мести. Она требовала крови человека, который ее породил.
Мои губы изогнулись в кривой, хищной усмешке. Я перевернул ее руку и прижался губами к внутренней стороне ее запястья, там, где бился пульс.
— Обещаю тебе, mia regina. Я лично вырежу его сердце. Он пожалеет о том дне, когда решил использовать тебя.

Я осторожно отстранил ее от себя, развернул за плечи и заставил посмотреть мне прямо в глаза. Я хотел, чтобы она запомнила этот момент. Чтобы мои слова выжглись в ее подкорке, стали ее якорем в той буре, которая вот-вот обрушится на нас.

— Слушай меня, Бьянка, — мой голос был тверже стали, тяжелее свинца. Я обхватил ее лицо ладонями, чувствуя мягкость ее кожи. — Завтра мы ударим первыми. Мы сожжем их склады в Неаполе. Мы заставим их истекать кровью. Они ответят. Они будут искать любую брешь в моей обороне, чтобы добраться до тебя.

Я провел большими пальцами по ее скулам.
— Ты не выйдешь из этого дома. Маттео будет твоей тенью. Я убью любого, кто просто посмотрит в твою сторону дольше положенного. Но если... — я сделал паузу, проглатывая ком, вставший в горле от одной только мысли о ее потере. — Если случится невозможное...

Я притянул ее лицо к себе, так близко, что наши носы соприкоснулись.
— Они получат тебя только через мой труп. Слышишь меня?

В ее глазах блеснула влага, но взгляд оставался твердым.

— Пока я дышу, ни один ублюдок из Сицилии не коснется тебя. Я утоплю всю Италию в крови, я сожгу этот мир до основания, но не отдам им ни единого твоего вздоха. Ты — моя жизнь. Моя душа, которую я давно продал. Они заберут тебя только тогда, когда мое сердце перестанет биться.

Бьянка подняла руки и накрыла мои ладони. Она прижалась губами к моим губам — нежно, отчаянно, скрепляя эту клятву.
— Я знаю, Данте, — прошептала она мне в губы. — Я верю тебе.

Мы сидели в холодном подземелье, окруженные оружием и запахом пороха. Король преступного мира и его королева, готовые встретить армию врагов. Мы были нерушимы. Мы были абсолютным целым.