13

«Страшно не то, что ты попал в ловушку. Страшно осознать, что тебе больше не хочется наружу».
Трек: Chase Atlantic — Swim

Бьянка

Тишина в пентхаусе Висконти всегда была обманчивой. Она никогда не означала покоя; скорее, это было затишье перед очередной бурей, напряженная пауза хищника перед прыжком. Но после событий в подвале, после папки с детскими фотографиями, перевернувшей мой мир с ног на голову, мне отчаянно требовалось место, где эта тишина не давила бы на виски.

Я нашла такое место на втором ярусе пентхауса. Библиотека Данте.
Это было колоссальное помещение, больше похожее на зал старинного палаццо, чем на комнату в современном небоскребе. Стены от пола до высоченного потолка были обшиты темным ореховым деревом и скрыты за стеллажами, уставленными тысячами книг. Здесь пахло старой бумагой, кожей, типографской краской и едва уловимо — сандалом. Свет проникал сюда лишь через узкие витражные окна и от нескольких настольных ламп с зелеными абажурами, создавая густой, бархатный полумрак.

Я сидела в глубоком кожаном кресле, поджав под себя ноги, и бессмысленно смотрела на корешок какого-то трактата по философии эпохи Возрождения. Прошло два дня с тех пор, как Лоренцо Мартини покинул мою импровизированную операционную. Два дня с тех пор, как я осознала, что монстры иногда носят дорогие костюмы и заседают в мэрии, а дьявол, который их пытает, может быть единственным инструментом правосудия.

Моя душа была вымотана. Я больше не понимала, кто я. Врач, нарушивший главную заповедь? Пленница, оправдывающая своего тюремщика?
Тихий скрип массивной двери заставил меня вздрогнуть, вырывая из оцепенения. На пороге появился Данте.

На нем не было привычного безупречного пиджака — только черная рубашка, верхние пуговицы которой были расстегнуты, а рукава небрежно закатаны до локтей, обнажая сильные предплечья. В одной руке он держал две пузатые хрустальные рюмки, в другой — темную бутылку с пыльной этикеткой.

Он не выглядел удивленным, найдя меня здесь. Казалось, он всегда точно знал, где я нахожусь на его территории.
— Маттео сказал, что ты отказалась от ужина, — его глубокий баритон мягко растекся по библиотеке, нарушая вековую тишину комнаты.

— У меня нет аппетита, — тихо ответила я, наблюдая, как он бесшумной походкой приближается ко мне.

Данте поставил бокалы на низкий дубовый столик между нашими креслами и с тихим хлопком откупорил бутылку. По комнате мгновенно поплыл густой, терпкий аромат спелой вишни, дуба и каких-то пряностей.

— Amarone della Valpolicella, тысяча девятьсот девяносто восьмой год, — произнес он, разливая темно-рубиновую жидкость по бокалам. — Говорят, оно лечит от бессонницы и излишней рефлексии. И то, и другое тебе сейчас необходимо, Бьянка.

Он протянул мне бокал. Я секунду колебалась, глядя на его длинные пальцы, сжимающие хрусталь, а затем приняла вино. Наши руки мимолетно соприкоснулись, и по коже пробежал электрический разряд, заставивший волоски на руках встать дыбом.

Данте опустился в кресло напротив, расслабленно вытянув длинные ноги. Он сделал небольшой глоток, не сводя с меня своего темного, нечитаемого взгляда. В тусклом свете библиотеки его черты казались еще более резкими, но в них не было той ледяной жестокости, к которой я привыкла. Скорее, это была усталость. Усталость человека, который держит на своих плечах целую криминальную империю.

Я тоже сделала глоток. Вино обожгло горло приятным теплом, которое медленно разлилось по венам, заставляя тугой узел нервов в животе слегка расслабиться.

— Почему ты не спустился к нему? — вдруг сорвалось с моих губ. Вопрос, который мучил меня эти два дня. — К Мартини. Маттео сказал, ты должен был продолжить допрос. Но ты не пришел.

Данте медленно покрутил бокал в руке, наблюдая за кроваво-красными разводами на хрустале.
— Он заговорил еще до того, как Маттео достал инструменты, — ровно ответил он. — Видимо, то, что ты вытащила его с того света лишь для того, чтобы вернуть обратно в подвал, сломало его психику окончательно. Он сдал всех. До последнего имени.

— И что теперь? — мой голос дрогнул, но я должна была знать.

— Теперь Неаполь станет немного чище, — жестко отрезал Данте, и в его глазах блеснула сталь. — Но мы здесь не для того, чтобы обсуждать мертвецов, Бьянка.

Он подался вперед, ставя полупустой бокал на стол. Его взгляд приковал меня к месту, не давая отвести глаза. Воздух в библиотеке внезапно стал тяжелым, густым, пропитанным чем-то опасным и пьянящим.

— Давай сыграем, Док, — неожиданно предложил Данте. Его губы тронула легкая, почти хищная полуулыбка, от которой у меня перехватило дыхание.

— В мафию? — нервно усмехнулась я, крепче сжимая свой бокал, словно он мог меня защитить.

— В правду, — Данте проигнорировал мой сарказм. — Один вопрос — один честный ответ. Ты и я. Никакой лжи, никаких недомолвок. Мы слишком долго ходим вокруг да около, выстраивая стены. Пора посмотреть, что за ними прячется.

Алкоголь, скользнувший в кровь, придал мне смелости. А может, это была просто отчаянная усталость от постоянного страха и неизвестности. Я кивнула, принимая вызов.
— Хорошо. Ты первый.

Данте ни на секунду не задумался над вопросом.
— Почему хирургия? — спросил он, откинувшись на спинку кресла и изучая мое лицо так, словно читал сложный шифр. — Красивая, умная девушка из обеспеченной семьи. Ты могла выбрать дерматологию, открыть частную клинику, колоть ботокс стареющим женам политиков и жить без стресса. Вместо этого ты выбрала экстренную хирургию. Кровь, грязь, смерти на столе и смены по двадцать часов. Почему?

Я опустила взгляд. Вопрос ударил в самую точку, вскрывая старую, затянувшуюся рану.
— Из-за матери, — тихо ответила я. В библиотеке было так тихо, что мой голос казался оглушительным. — Мне было десять. Мы ехали с ней из школы. В нас врезался пьяный водитель грузовика. У нее был разрыв селезенки и обширное внутреннее кровотечение. Скорая приехала быстро, но... хирург в дежурной больнице оказался неопытным. Он запаниковал. Допустил ошибку при лигировании сосудов. Она истекла кровью у него на столе. Отец после этого с головой ушел в работу... и в свои тайны, а я...

Я сделала большой глоток вина, пытаясь проглотить ком в горле.
— Я пообещала себе, что никогда не буду такой беспомощной. Что мои руки никогда не задрожат, если от них будет зависеть чья-то жизнь. Я пошла в хирургию, чтобы контролировать смерть. Чтобы не давать ей забирать тех, кого еще можно спасти.

Данте слушал меня, не перебивая, не отводя взгляда. В его черных глазах не было жалости — я бы возненавидела его за жалость. Там было глубокое, мрачное понимание. Понимание человека, который тоже слишком рано узнал, как выглядит смерть.

— Твоя очередь, — негромко произнес он.
Я собралась с мыслями. У меня были десятки вопросов. О его бизнесе, об отце, о моем будущем. Но в этот момент, в полумраке библиотеки, меня интересовало совершенно другое. В ту ночь, когда у него был приступ ПТСР, я видела его без рубашки. Я помнила искалеченную кожу, карту чудовищной боли, выжженную на его теле.

— Твои шрамы, — мой голос прозвучал почти шепотом, но он услышал. — Тот, что тянется от левого плеча к ключице. Это не пуля и не обычный нож. Что это было?

Лицо Данте окаменело. На секунду мне показалось, что он откажется отвечать, нарушит собственные правила. Но затем он медленно поднял руку и начал расстегивать пуговицы своей черной рубашки. Одну за другой. Мое сердце забилось где-то в горле, ладони вспотели.
Он развел края ткани, обнажая сильную, рельефную грудь, покрытую смуглой кожей. И прямо там, над сердцем, тянулся уродливый, рваный шрам. Он выглядел так, словно кожу пытались разорвать тупым предметом.

— Мне было девятнадцать, — заговорил Данте, и его голос стал глухим, словно доносился из могилы. — Мой дядя, который временно управлял кланом после смерти моего отца, решил, что я слишком амбициозен и представляю угрозу. Он не мог просто убить меня — кровь Висконти священна. Поэтому он устроил так, чтобы я попал в засаду к албанцам.

Он посмотрел на шрам, словно видя его впервые.
— Меня держали в подвале скотобойни пять дней. То, что ты видишь — след от мясницкого крюка. Они подвесили меня за ключицу и ждали, пока я сломаюсь. Ждали, пока я подпишу отказ от всех прав на семью и передам территории дяде.
Я в ужасе прижала ладонь ко рту, глядя на изуродованную кожу. Как хирург, я понимала, какую нечеловеческую, ослепляющую боль он должен был испытать. Как мышцы рвались под тяжестью его собственного веса.

— Как... как ты выбрался? — прошептала я.

Данте поднял на меня холодный, пустой взгляд.
— Я разорвал собственную плоть, Бьянка, — равнодушно ответил он. — Я дернулся с такой силой, что крюк прорвал ключицу и вышел наружу. Я упал на пол, истекая кровью, схватил нож, который один из них оставил на столе, и перерезал глотки двоим охранникам, пока они спали. А потом я пришел к дяде.

Он замолчал, но мне не нужны были подробности. Я знала, чем закончилась эта история. В ту ночь Данте Висконти перестал быть человеком и стал Дьяволом Каморры.

Я сама не заметила, как подалась вперед. Моя рука, ведомая каким-то неведомым, безумным инстинктом, потянулась к его груди. Кончики моих пальцев, холодеющие от волнения, коснулись рваных краев его шрама. Кожа Данте была обжигающе горячей.

Он резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы, когда я провела подушечками пальцев по выпуклому рубцу. Его мышцы напряглись под моим прикосновением, превратившись в камень.

Мое прикосновение изменило всё. Воздух в библиотеке, казавшийся до этого просто тяжелым, теперь искрил от осязаемого, невыносимого электрического напряжения. Пространство между нашими креслами словно сжалось, исчезло, оставляя нас в вакууме, где существовали только звук нашего дыхания и бешено колотящееся сердце, которое грозилось проломить мне ребра.
Я не убирала руку с его груди. Я чувствовала каждый удар его сердца под своими пальцами — мощный, ровный, отдающийся гулом в моих венах. В этом шраме была вся его суть: дикая боль, невероятная сила воли и абсолютная, сокрушающая тьма.

Данте не шевелился, но его взгляд... Его глаза, черные как бездна, потемнели еще больше, поглощая скудный свет ламп. В них бушевало нечто такое, от чего у меня пересохло во рту. Это была не угроза. Это был голод. Чистый, первобытный мужской голод, от которого по моему позвоночнику скользнула горячая, сладкая дрожь.

Он медленно, словно боясь спугнуть, поднял свою руку и накрыл мою ладонь, лежащую на его груди. Его ладонь была большой, шершавой от мозолей, оставляемых рукоятью пистолета. Его пальцы переплелись с моими, удерживая меня на месте, заявляя права на это прикосновение.

— Ты не боишься меня, Док, — это был не вопрос, а констатация факта. Его голос понизился до хриплого, вибрирующего баритона. — Ты видела, на что я способен. Ты знаешь, кто я. Но ты сидишь здесь, пьешь мое вино и касаешься моих шрамов, вместо того чтобы бежать прочь.

— Мне некуда бежать, Данте, — прошептала я, чувствуя, как меня затягивает в этот омут. — Мои наручники сняты, но клетка никуда не исчезла.

— Клетка? — он плавно подался вперед, так, что наши колени соприкоснулись. Хрустальные бокалы, забытые на столе, больше не имели значения. Он потянул мою руку, заставляя меня тоже наклониться к нему. — Птицы, запертые в клетке, бьются о прутья, Бьянка. А ты... ты вьешь в ней гнездо.

Его свободная рука поднялась к моему лицу. Теплые, сильные пальцы заправили выбившуюся прядь волос мне за ухо, а затем большой палец скользнул по моей скуле, очерчивая линию челюсти, спускаясь к подбородку. От его прикосновений по телу расходились волны жара.

Мой разум отчаянно кричал об опасности, кричал о том, что это Стокгольмский синдром, что это больная, извращенная защитная реакция психики, но тело предательски игнорировало логику.
Я хотела этого монстра. Хотела эту тьму, которая пульсировала в нем.

Наши лица оказались слишком близко. Я чувствовала терпкий аромат вина на его губах, смешанный с запахом опасности. Его взгляд спустился с моих глаз на мои губы, и я инстинктивно приоткрыла их, с шумом втягивая воздух. Зрачки Данте расширились, заполняя радужку. В его глазах я видела собственное отражение — растерянную, испуганную, но отчаянно желающую сдаться женщину.

— Бьянка... — выдохнул он мое имя так, словно оно было молитвой и проклятием одновременно.
Он наклонился еще ближе, стирая последние миллиметры пространства между нами. Его дыхание обожгло мои губы. Я прикрыла глаза, полностью отдаваясь этому магнетизму, чувствуя, как его рука на моем затылке властно, но осторожно притягивает меня ближе. Я ждала этого столкновения, этой искры, которая должна была взорвать наш порочный, сломанный мир. Наши губы почти соприкоснулись. Я уже чувствовала мягкость и жар его рта...

РРРИН-Н-НГ!
Резкий, пронзительный звук мобильного телефона разорвал тишину библиотеки, словно выстрел в упор.
Мы оба вздрогнули, резко отстраняясь друг от друга. Я тяжело дышала, чувствуя себя так, словно меня с размаху бросили в ледяную воду. Мои щеки пылали, руки тряслись.

Данте замер. На долю секунды на его лице отразилось выражение чистой, неконтролируемой ярости на того, кто посмел вторгнуться в этот момент. Он медленно закрыл глаза, глубоко втянул воздух носом, успокаивая бешено бьющегося внутри зверя, и, когда он снова посмотрел на меня, Дьявол вернулся. Черная бездна закрылась, оставив лишь холодный, расчетливый лед.

Он достал телефон из кармана брюк. На экране светилось имя «Маттео».
Данте принял вызов, не сводя с меня глаз.
— Да, — бросил он в трубку. Голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Понял. Спускаюсь.

Он сбросил звонок, убрал телефон и начал неспешно застегивать пуговицы на рубашке, скрывая шрам, скрывая ту единственную уязвимую часть себя, которую позволил мне увидеть.
— Мне нужно идти. Появились срочные дела, — сухо произнес он, поднимаясь с кресла. Магия рассеялась, разбилась на тысячу мелких, ранящих осколков.

Он не сказал больше ни слова. Развернулся и направился к выходу, его шаги гулко отдавались в тишине библиотеки. А я осталась сидеть в кресле, сжимая дрожащими пальцами ткань своих брюк, чувствуя вкус вина на языке и фантомный жар его губ на своих, осознавая с ужасающей ясностью: я больше не ненавижу своего похитителя.
И это пугало меня гораздо сильнее, чем любая кровь на моем операционном столе.