16

«Молись не о том, чтобы выжить, а о том, чтобы не потерять того, ради кого стоит дышать».
Трек: Ruelle — Game of Survival

Бьянка

Тишина в моей подземной клинике была оглушающей, пульсирующей, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки с такой силой, что мне казалось, будто я нахожусь на дне океана. На полу, в стремительно густеющей луже собственной крови, лежал убитый мной наемник. Запах железа, пороха и смерти пропитал каждый кубический сантиметр воздуха, оседая на языке горьким, металлическим привкусом.

Я сидела на металлическом стуле в углу, обхватив плечи руками, и смотрела на свои ладони. Они были красными. Кровь забилась под ногти, въелась в линии жизни на ладонях, запятнала изумрудный шелк моей блузки. Мой разум, привыкший к хирургической стерильности и спасению жизней, разрывался на части, пытаясь осознать то, что я совершила. Я перерезала человеку горло. Хладнокровно. Без колебаний. Ради собственного выживания.
Тьма этого дома, тьма Данте Висконти, просочилась в мои вены, навсегда отравив ту правильную, миланскую Бьянку, которой я была еще месяц назад.

Снаружи, за толстыми бронированными стенами подвала, звуки перестрелки начали стихать, сменяясь отрывистыми командами на итальянском. Зачистка. Люди Маттео методично добивали тех, кто осмелился напасть на крепость Дьявола. Но мне не было до этого дела. Меня била крупная дрожь, адреналиновый откат накрывал с головой, грозя утащить в спасительное беспамятство.

Внезапно тяжелая металлическая дверь клиники, сорванная с петель наемником, с грохотом отлетела в сторону, ударившись о стену.
— Док! Бьянка, дьявол вас дери, где вы?! — Голос Маттео сорвался на хриплый, отчаянный крик. В нем не было привычной ледяной сдержанности или саркастичной усмешки. В нем плескался чистый, неконтролируемый, первобытный ужас.

Я вскинула голову, моргая, пытаясь сфокусировать зрение.
В дверной проем ввалилась группа солдат Каморры. Их лица были покрыты копотью, бетонной пылью и чужой кровью. Они тяжело дышали, их ботинки скользили по залитому кровью кафелю моей клиники. Но мой взгляд мгновенно приковало не это.

На импровизированных носилках, сооруженных из тактических курток и ремней от автоматов, лежал Данте.

Мое сердце остановилось. Оно просто перестало биться, рухнув куда-то в район желудка тяжелым, ледяным камнем. Время замедлило свой бег, превращая секунды в вязкую смолу.
Это не мог быть он. Данте Висконти был неуязвим. Он был ночным кошмаром Неаполя, монолитом, высеченным из абсолютной власти и жестокости. Он не мог лежать вот так — бледный как полотно, с закрытыми глазами, пока его грудь со свистом и влажным бульканьем втягивала воздух. Его черная тактическая водолазка превратилась в пропитанные насквозь алые лохмотья.

— На стол! Живо! — заорал Маттео, расталкивая своих же людей, помогая им водрузить огромное, обмякшее тело Босса на операционный стол в центре комнаты.

Этот крик стал дефибриллятором для моего парализованного разума. Шок от первого убийства мгновенно испарился, выжженный вспышкой чистого, животного страха за жизнь этого монстра. Страха потерять его.

Я вскочила со стула. Мои движения перестали быть дергаными. Инстинкты экстренного хирурга, вбитые годами изнурительной практики, взяли верх над паникой.
— Что произошло?! — рявкнула я, подбегая к столу. Мой голос звучал хлестко, как удар кнута, заставив солдат инстинктивно расступиться.

— Засада, — выплюнул Маттео, его руки тряслись, когда он пытался расстегнуть остатки изодранного бронежилета на груди Данте. — Сделка была чертовой ловушкой. Там была армия, Док. Бронебойные патроны. Жилет не выдержал. Он прикрыл отход парней... Три пулевых. Он потерял море крови.

Я склонилась над Данте. Его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выглядело пугающе расслабленным, заострившимся, с синеватыми тенями под глазами. Я приложила два окровавленных пальца к его сонной артерии. Пульс был нитевидным, бешеным, срывающимся. Сердце колотилось в панике, пытаясь перекачать ту немногочисленную кровь, что еще оставалась в его венах.

— Вон отсюда! Все, кроме Маттео, пошли вон! — закричала я на столпившихся солдат. — Вы заносите инфекцию! Маттео, быстро к раковине. Мойте руки до локтей хирургическим мылом, вы будете мне ассистировать.

Бойцы нерешительно переглянулись, но Маттео рыкнул на них так, что они пулей вылетели в коридор.

Я схватила стерильные ножницы и принялась разрезать толстую ткань водолазки. Каждое движение обнажало масштаб катастрофы. Первая пуля вошла в правое плечо, раздробив ключицу. Это было больно, но не смертельно. Вторая пробила бок чуть выше тазовой кости — обильное кровотечение, но, судя по углу вхождения, жизненно важные органы не задеты.
А вот третья...
Третья пуля вошла прямо под левую реберную дугу. Оттуда, с каждым судорожным, поверхностным вдохом Данте, выплескивалась густая, темная кровь с мелкими пузырьками воздуха.

— Пробито легкое. Пневмоторакс. Возможно, задета селезенка или желудок, — мой голос звучал пугающе механически, пока я диктовала диагноз вслух, чтобы не сойти с ума. — У него геморрагический шок четвертой степени. Маттео, мне нужна плазма! В холодильнике, вторая полка, немедленно!

Пока Маттео трясущимися руками доставал пакеты с плазмой, я сорвала с себя испачканную блузку, оставшись в одном белье, и быстро натянула одноразовый стерильный хирургический халат прямо на голое тело. Две пары перчаток на руки. Маска на лицо.

— Данте, — я наклонилась к его уху, пока обрабатывала раны мощным антисептиком. Мой голос дрогнул, предательская слеза обожгла уголок глаза. — Ты слышишь меня, ублюдок? Ты не посмеешь умереть на моем столе. Только не после того, как втащил меня в свой ад. Ты понял меня? Ты мне должен!

Его ресницы слабо дрогнули, но он не пришел в сознание.

— Плазма готова, Док! — Маттео был рядом, устанавливая стойку капельницы.

— Вводите катетер в здоровую вену на правой руке. Максимальная скорость вливания. Мы будем оперировать без общей анестезии.

Маттео замер, уставившись на меня расширенными глазами.
— Без наркоза? Вы с ума сошли? Боль убьет его!

— Его убьет наркоз! — сорвалась я на крик, включая бестеневые хирургические лампы над столом. — Его давление критически низкое! Если я введу ему пропофол, его сердце остановится через десять секунд, и мы его не заведем! Местная анестезия вокруг ран, и мы идем внутрь. Держите его. Держите его так крепко, как никогда в жизни ничего не держали!

Скальпель блеснул в ярком свете ламп. Мои руки больше не дрожали. В тот момент, когда лезвие коснулось его кожи, расширяя пулевое отверстие под ребрами, мир сузился до размеров этой раны.
Данте выгнулся дугой на столе, когда лезвие рассекло мышцы. Из его груди вырвался глухой, нечеловеческий, животный рык, полный первобытной агонии. Его глаза распахнулись — абсолютно черные, дикие, невидящие. Он не понимал, где находится, он инстинктивно пытался вырваться, его огромные мышцы напряглись так, что кожа на здоровой руке едва не треснула.

— Держите его, Маттео! — крикнула я, наваливаясь всем своим весом, чтобы зафиксировать расширитель в ране.

— Я стараюсь, Док! — прохрипел Маттео, навалившись всем телом на плечи и грудь Данте, сдерживая его колоссальную, даже в полумертвом состоянии, силу.

— Отсос! Включайте отсос, я ничего не вижу, все заливает!

Аппарат громко зачавкал, убирая литры темной крови из брюшной полости. Я погрузила руки глубоко в рану, чувствуя жар его внутренних органов. Мои пальцы скользили по скользким тканям, лихорадочно ища источник самого сильного кровотечения.

Только не аорта. Господи, только не брюшная аорта, — пульсировало в моей голове.
— Нашла, — выдохнула я, нащупывая разорванный край селезеночной артерии. — Зажим! Быстро!

Я перекрыла сосуд, и мощный поток крови мгновенно иссяк. Я шумно, с присвистом выдохнула, чувствуя, как по лбу под шапочкой струится холодный пот, заливая глаза.
Данте снова захрипел, его дыхание стало прерывистым, судорожным. Монитор жизнедеятельности запищал быстрее, сигнализируя о падении уровня кислорода в крови. Пневмоторакс. Воздух и кровь скапливались в плевральной полости, сдавливая левое легкое, не давая ему раскрыться.

— Трубку! Мне нужна дренажная трубка, скальпель и троакар! — скомандовала я. — Данте, потерпи. Сейчас будет очень больно, но это заставит тебя дышать.

Не тратя времени на раздумья, я сделала разрез между четвертым и пятым ребрами по среднеподмышечной линии и с силой, вкручивающим движением вогнала троакар прямо в его грудную клетку.

Его тело содрогнулось от чудовищного спазма. Маттео глухо выругался, едва удерживая его. Из дренажной трубки с громким шипением вырвался воздух вперемешку со вспененной кровью. Легкое расправилось. Дыхание Данте мгновенно стало глубже и ровнее.

Я посмотрела на его лицо. Оно было бледным, как мрамор. Пот покрывал его лоб крупными каплями. В этот момент, стоя над ним по локоть в его крови, я вдруг осознала нечто разрушительное.
Я плакала.

Слезы непрерывным потоком текли по моим щекам, впитываясь в медицинскую маску. Это были не слезы жалости к себе, не слезы ужаса перед мафией. Это были слезы женщины, которая только что поняла, что держит в руках сердце единственного мужчины, который заставил ее чувствовать себя живой. Монстра, который стал ее кислородом.

«Я не отдам тебя,» — мысленно кричала я, продолжая работать. «Слышишь? Я не отдам тебя ни Коза Ностре, ни смерти. Ты принадлежишь мне».

Операция превратилась в изматывающий, бесконечный марафон. Я извлекла деформированную свинцовую пулю из брюшной полости, зашила поврежденные ткани, сантиметр за сантиметром восстанавливая то, что пыталось уничтожить оружие. Затем я перешла к плечу, собирая раздробленную ключицу по осколкам, словно чудовищный пазл, скрепляя их титановой пластиной и винтами. Третья пуля прошла навылет через бок — я лишь очистила раневой канал и наложила аккуратные, тугие швы.
Мои руки двигались автоматически. Я потеряла счет времени. Часы слились в одну сплошную, пульсирующую линию концентрации и страха.

— Док... — голос Маттео вырвал меня из транса. — Давление стабилизируется. Пульс восемьдесят. Вы... вы сделали это.

Я замерла, завязывая последний хирургический узел на его коже. Я медленно подняла глаза на монитор. Зеленая линия пульса, которая еще час назад грозила превратиться в сплошную прямую, теперь прыгала ритмично, сильно, упрямо.
Инструменты с громким металлическим лязгом выпали из моих ослабевших пальцев в лоток. Колени подогнулись, и если бы не Маттео, вовремя подхвативший меня под локоть, я бы рухнула прямо на залитый кровью пол.

— Осторожно, Бьянка, — тихо сказал капорежиме, впервые назвав меня по имени без официального титула или прозвища. В его глазах, когда он посмотрел на меня, я увидела нечто, похожее на благоговение.

Я тяжело оперлась о край операционного стола, стягивая окровавленные перчатки и бросая их в мусорное ведро. Я сорвала маску, жадно глотая кондиционированный воздух клиники.

Я посмотрела на Данте. Он был опутан проводами датчиков, из его груди торчала дренажная трубка, кожа была пугающе бледной. Но он дышал. Грудь мерно вздымалась и опускалась. Он погрузился в глубокую, защитную кому, укрывшись от боли в недрах своего разума.

— Он будет жить, — хрипло, сорванным голосом произнесла я. — Я вытащила его.

Я рухнула в кресло рядом с операционным столом. Мое тело было свинцовым, каждая мышца ныла от перенапряжения. Я сидела, не сводя глаз с лица Данте, боясь моргнуть, боясь, что если я отвернусь хоть на секунду, смерть, которая все еще кружила по этой комнате, вернется за ним.

Маттео отошел в угол клиники и достал спутниковый телефон. Его переговоры были короткими, жесткими и велись на быстром, сленговом неаполитанском диалекте. Я не вслушивалась в слова, я улавливала только интонации. И интонации эти мне не нравились.
Закончив разговор, он убрал телефон во внутренний карман грязного, порванного пиджака и подошел ко мне. Его лицо было мрачнее грозовой тучи.

— Как он, Док? Только честно, — спросил Маттео, глядя на бесчувственное тело своего Босса. — Мне нужны не врачебные прогнозы, мне нужна суровая правда.

Я потерла виски, пытаясь собрать мысли в кучу.
— Физически он стабилизирован. Я остановила все внутренние кровотечения, собрала ключицу, легкое расправлено. Но его организм перенес колоссальный стресс. Болевой шок, массивная кровопотеря. Он в глубокой коме.

— Когда он очнется?

Я подняла на него усталый взгляд.
— Это невозможно предсказать. Может быть, через сутки. Может, через неделю. Мозг отключил сознание, чтобы бросить все ресурсы на регенерацию тканей. Нам остается только ждать и поддерживать его жизненные показатели.

Маттео сжал челюсти так сильно, что желваки на его скулах заходили ходуном. Он отвернулся, проведя тяжелой рукой по коротким волосам, и глухо выругался.
— Недели у нас нет, Бьянка, — сказал он, резко оборачиваясь. — У нас нет даже нескольких дней.

— О чем вы говорите? Засада отбита. Дом в безопасности.

Маттео горько усмехнулся. Эта усмешка была похожа на оскал загнанного в угол волка.
— Засада — это только спичка, брошенная в пороховую бочку. Новость о том, что Дон Висконти тяжело ранен и не приходит в себя, уже ползет по улицам Неаполя, как гребаная чума. В нашем мире нет места слабости. Каморра — это стая хищников. Пока вожак силен, они подчиняются и виляют хвостами. Но стоит ему упасть, как они первыми вцепятся ему в глотку.

Я почувствовала, как по позвоночнику скользнул неприятный, липкий холодок. Я вспомнила собрание капорежиме. Вспомнила жадные, жестокие лица стариков, которые ненавидели Данте за его молодость, за его силу, за его бескомпромиссность. Вспомнила Альдо Россини, которому Данте проткнул руку ножом.

— Вы хотите сказать, что капитаны поднимут бунт? — тихо спросила я.

— Я хочу сказать, что империя без Дона — это бесхозный кусок мяса, — мрачно отрезал Маттео. — Они не будут нападать в открытую сразу. Они соберут Совет. Они начнут делить его территории, его порты, его казино. Они заявят, что клану нужен временный регент, чтобы «сохранить стабильность». А потом этот регент тихо позаботится о том, чтобы Данте никогда больше не открыл глаза. Это гражданская война, Бьянка. И она начнется с минуты на минуту.

Я посмотрела на Данте. Человек, который пригрозил сжечь мир ради моей защиты, сейчас сам нуждался в защите больше, чем кто-либо другой. Он был абсолютно беззащитен перед предательством тех, кого он кормил.

Страх попытался снова сжать мое горло, но на этот раз я не позволила ему. На смену страху пришла холодная, обжигающая ярость. Та самая ярость, которая час назад помогла мне убить наемника. Я поняла, что больше не могу оставаться в тени. Я больше не пленница. И я больше не просто врач.
Я медленно поднялась с кресла. Моя спина выпрямилась. Я посмотрела Маттео прямо в глаза, и он, к своему собственному удивлению, не отвел взгляд.

— Никто не войдет в эту клинику, Маттео, — мой голос был тихим, но в нем звенела сталь, которую выковал сам Данте. — Ни консильере, ни капитаны, ни сам Папа Римский. Вы удвоите охрану периметра. Вы поставите своих лучших, самых преданных людей у этой двери. Если кто-то из капо попытается проникнуть сюда под видом сочувствия или беспокойства за Дона — стреляйте в голову без предупреждения.

Маттео смотрел на меня, и в его глазах медленно разгоралось уважение. Он видел перед собой не испуганную девочку из Милана. Он видел женщину, которая была готова занять место по правую руку от Дьявола.

— А если они потребуют объяснений от имени Совета? — прищурился он, испытывая меня.

— Скажете им, — я сделала паузу, глядя на грудь Данте, которая мерно вздымалась благодаря мне, — что Дон Висконти жив. Что он отдыхает после покушения. И что его личный врач запретил любые визиты под страхом смерти. А если их это не устроит — пусть придут и скажут это мне в лицо.

Маттео медленно, глубоко кивнул. Он положил правую руку на сердце, отдавая дань уважения той силе, которая только что во мне родилась.
— Будет исполнено, синьорина Росси. Мы будем держать осаду.

Когда Маттео вышел, чтобы раздавать приказы и готовить пентхаус к неизбежной войне, я осталась одна. Я подошла к кровати Данте и опустилась на колени, положив голову на край его матраса. Я осторожно взяла его большую, холодную руку и переплела наши пальцы.

— Спи, мой Дьявол, — прошептала я в тишину операционной, слушая писк монитора. — Спи и набирайся сил. А я буду охранять твою Империю, пока ты не вернешься ко мне. И клянусь своей жизнью, никто не посмеет забрать ее у тебя.

Каморра стояла на пороге гражданской войны. Но я знала одно: я готова была утопить Неаполь в крови, прежде чем позволю кому-либо тронуть мужчину, которого я любила.