17

«Первые слова после тьмы принадлежат той, что вытащила тебя на свет».
Трек: James Arthur — Say You Won't Let Go

Бьянка

Сорок восемь часов.
Двое суток слились в один бесконечный, тягучий кошмар, пропахший хлоргексидином, спиртом и металлическим запахом запекшейся крови. Я сидела на жестком пластиковом стуле у изголовья операционного стола, который теперь служил реанимационной койкой, и гипнотизировала взглядом зеленые зигзаги на мониторе жизнедеятельности.
Пип. Пип. Пип.

Этот звук стал моей единственной связью с реальностью. Пока он звучал, Данте Висконти был жив. Пока он звучал, мое собственное сердце продолжало биться в унисон с этой механической ритмикой.

Мое тело ломило от чудовищной усталости. Мышцы спины превратились в окаменевшие узлы, глаза горели так, словно в них насыпали битое стекло. Я не спала ни секунды с того момента, как завязала последний хирургический узел на его бледной коже. Маттео дважды приносил мне крепкий, черный как смоль эспрессо, который я вливала в себя машинально, даже не чувствуя горечи. Я боялась закрыть глаза. Боялась, что если я моргну, если позволю себе провалиться в спасительную темноту хоть на мгновение, невидимая костлявая рука, все еще витающая под сводами этой подземной клиники, вырвет его из моих рук.

Данте лежал неподвижно. Его мощное, покрытое шрамами и татуировками тело казалось сейчас пугающе уязвимым. Широкая грудь, перечеркнутая свежими швами и трубкой дренажа, медленно вздымалась и опускалась. Бледность его лица контрастировала с угольно-черными волосами, разметавшимися по подушке. В коме он не выглядел Дьяволом Неаполя. Он выглядел просто мужчиной. Мужчиной, который истек кровью, закрывая собой своих людей.
Тяжелая бронированная дверь клиники тихо скрипнула, нарушив стерильную тишину. Я мгновенно вскинула голову, рука инстинктивно скользнула в карман медицинского халата, нащупывая холодную рукоять скальпеля. Это стало рефлексом.

В палату скользнул Маттео. Его лицо, обычно невозмутимое и сардоническое, сейчас напоминало маску из серого гранита. Под глазами залегли глубокие тени. Он тоже не спал эти двое суток, удерживая империю Висконти от того, чтобы она не разорвала саму себя на куски.

— Док, — тихо позвал он, останавливаясь в нескольких шагах от кровати. Его взгляд метнулся к лицу Данте, и в нем промелькнула тщательно скрываемая тревога, прежде чем снова стать непроницаемым. — У нас проблемы.

Я медленно поднялась со стула, чувствуя, как хрустят затекшие суставы.
— Что случилось, Маттео? Его пульс стабилен, температура в норме. Воспалительного процесса пока нет.

— Проблема не внутри этой комнаты, Бьянка. Проблема снаружи, — Маттео подошел ближе, понизив голос до хриплого шепота. — Капорежиме здесь. Альдо Россини, Сильвио Моретти и еще трое стариков из Совета. Они прошли через внешнюю охрану, ссылаясь на экстренное положение. Они стоят в коридоре и требуют пустить их к Боссу.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной скоростью. Страх, липкий и холодный, пополз по позвоночнику. Я помнила эти имена. Я помнила лицо Альдо Россини — то самое лицо, искаженное болью и яростью, когда Данте пригвоздил его руку к столу охотничьим ножом на том званом ужине. Они пришли не для того, чтобы пожелать ему здоровья. Они пришли почуять запах слабости. Они пришли, чтобы убедиться, что трон пуст.
— Вы сказали им, что он спит? Что к нему нельзя? — мой голос дрогнул, но я тут же заставила себя выровнять дыхание.

— Я сказал им, что врач запретил любые посещения, — сухо ответил Маттео. — Россини ответил, что ему плевать на мнение «прикормленной шлюхи». Цитата дословная. Он утверждает, что Совет имеет право знать, дееспособен ли Дон. Если мы их не пустим, они сочтут это доказательством того, что Данте при смерти или уже мертв. Это станет поводом для голосования о смене власти.

Я посмотрела на Данте. Он не мог защитить себя. Он не мог поднять свой пистолет, не мог придавить их к земле одним своим ледяным взглядом. Сейчас его жизнь — не только физическая, но и его власть, его империя — зависела от меня. От девчонки-хирурга, которую он купил за долги отца.
Ирония судьбы была горькой, как яд, но у меня не было времени на рефлексию.

— Я выйду к ним, — произнесла я. Слова сорвались с губ прежде, чем мозг успел запаниковать.

Маттео нахмурился, его рука легла на кобуру под пиджаком.
— Бьянка, это шакалы. Они разорвут вас. Вы для них никто.

— Я для них та, кто стоит между ними и властью, — ледяным тоном ответила я, срывая с себя одноразовый халат. Под ним на мне была черная водолазка и узкие брюки — одежда, которую мне принесли из пентхауса. — Если вы выйдете и начнете угрожать им оружием, начнется перестрелка. Если выйду я — как его лечащий врач — у меня есть медицинский авторитет. Идемте.

Я толкнула бронированную дверь и шагнула в длинный, тускло освещенный коридор подвала.
Их было пятеро. Пожилые, грузные мужчины в дорогих, сшитых на заказ костюмах, которые смотрелись нелепо в этих бетонных стенах. От них пахло дорогим парфюмом, табаком и неприкрытой алчностью. Впереди стоял Альдо Россини. Его правая рука все еще была перебинтована, и он баюкал ее на перевязи, но его глаза горели триумфом.

Когда они увидели меня, их разговоры мгновенно стихли. Россини скривил губы в презрительной, хищной усмешке.
— Посмотрите-ка, кто здесь, — протянул он, делая шаг вперед. Его голос эхом отскочил от бетонных стен. — Миланская сиделка. Где твой хозяин, девочка? Говорят, великий Данте Висконти поймал слишком много свинца. Мы пришли выразить наше... глубочайшее сочувствие.

Я остановилась в пяти шагах от них. Маттео бесшумно встал за моим правым плечом, словно тень, его присутствие было тяжелым и угрожающим.

— Дон Висконти отдыхает, — мой голос прозвучал ровно, звонко, без единой ноты страха. Я сама не знала, откуда взялась эта ледяная уверенность. Возможно, она передалась мне через кровь Данте, которая въелась в поры моей кожи за время операции. — Операция прошла успешно. Он жив, его состояние стабильно. Но я, как главный врач этой клиники, категорически запрещаю любые посещения.

Россини рассмеялся. Это был сухой, лающий смех, в котором не было ни капли веселья.
— Главный врач? — он сплюнул на бетонный пол. — Ты — вещь, за которую твой папаша-крыса продал свою жизнь. Не играй со мной, сука. Отойди в сторону и открой эту чертову дверь. Мы — капорежиме Каморры. Мы не подчиняемся девкам.

Он шагнул ко мне, его здоровой руке угрожающе сжался кулак.

Маттео дернулся вперед, но я вскинула руку, останавливая его. Я не отступила ни на миллиметр.

Я вскинула подбородок, глядя прямо в мутные, налитые кровью глаза Россини.
— Вы сделаете еще один шаг, синьор Россини, и я клянусь всем святым, вы отсюда не выйдете, — мой голос упал до опасного, шипящего шепота. — Дон Висконти жив. И когда он проснется — а он проснется очень скоро — первое, что он спросит, это кто осмелился нарушить его покой и угрожать его женщине в его собственном доме.

Слово «женщине» сорвалось с моих губ само собой. Оно прозвучало не как констатация факта пленения, а как титул. Как броня.

Россини замер. В его глазах мелькнуло сомнение. Одно дело — попытаться захватить власть, если Дон мертв. Совсем другое — рискнуть, если Дьявол еще может восстать из пепла.
— Ты лжешь, — процедил сквозь зубы Сильвио Моретти, стоящий позади Россини. — У нас есть информаторы. У него пробито легкое и массивное кровотечение. Он не жилец. Мы должны увидеть его своими глазами. Если он не может говорить, Совет берет управление кланом на себя.

— Если вы попытаетесь войти в эту палату, — я сделала медленный, осознанный шаг навстречу Россини, вторгаясь в его личное пространство. Я посмотрела на его перебинтованную руку, затем перевела взгляд на его лицо. — Вы занесете инфекцию. Малейший стресс может спровоцировать скачок давления и разрыв швов на селезеночной артерии. Если он умрет от ваших действий, это будет расценено не как трагическая случайность, а как прямое убийство Дона. Как государственная измена.

Я выдержала паузу, позволяя моим словам повиснуть в воздухе тяжелым, ядовитым облаком.
— Маттео, — не оборачиваясь, бросила я. — Каково наказание за покушение на жизнь Дона со стороны капорежиме?

— Смерть предателя и всей его кровной линии до третьего колена, синьорина, — голос Маттео прозвучал с механической жестокостью. Раздался громкий, металлический щелчок — Маттео снял свой Глок с предохранителя. — Мне отдать приказ охране заблокировать выходы, Бьянка?

Мое имя без приставки «Док». Публичное признание моей власти. Маттео подыгрывал мне идеально.

Лицо Россини побледнело. Спесь начала стремительно испаряться, уступая место холодному расчету выживания. Старые интриганы не были готовы к открытой войне прямо сейчас, особенно если оставался хотя бы один процент вероятности, что Данте жив и в сознании.
— В этом нет нужды, — Россини медленно, с неохотой отступил на шаг назад. Его взгляд был полон неприкрытой ненависти. — Мы лишь беспокоимся о здоровье нашего лидера. Передай Дону... наши наилучшие пожелания. Мы ждем его возвращения к делам. Но помни, девочка. Если ты лжешь, и он сдохнет — первой на виселицу отправишься ты.

— Я передам ему вашу заботу, Альдо, — ледяным тоном ответила я. — А теперь пошли вон из моей клиники.

Они развернулись и пошли по коридору, бросая на нас злобные взгляды. Я стояла неподвижно, пока звук их шагов не стих вдали, и тяжелая дверь на лестницу не захлопнулась.

Как только мы остались одни, мои колени внезапно подогнулись. Весь адреналин, державший меня на ногах, испарился в одну секунду. Я бы упала на бетон, если бы Маттео не подхватил меня под локоть.

— Дьявол меня дери, Бьянка... — выдохнул он, и в его голосе звучало искреннее потрясение. — Вы только что заставили отступить пятерых самых опасных ублюдков Каморры одним только взглядом и словами. Дон бы вами гордился.

Я тяжело дышала, прислонившись спиной к стене. Мои руки тряслись так сильно, что я сжала их в кулаки, пряча за спину.
— Удвойте охрану, Маттео. Никого не впускать. Они вернутся, как только поймут, что я блефовала насчет его быстрого пробуждения.

— Понял. Идите к нему, Док. Я прикрою.
Я кивнула, отрываясь от стены, и на ватных ногах побрела обратно в палату.

Данте

Боль.
Она не была острой или внезапной. Она была всеобъемлющей, тяжелой, как расплавленный свинец, залитый прямо в мои вены. Она пульсировала в груди с каждым ударом сердца, разрывала плечо на тысячи горящих осколков, скручивала внутренности в тугой, кровоточащий узел.

Я плыл в густой, черной смоле небытия. Мой разум был раздроблен на фрагменты. Я помнил вспышки дульного пламени в темноте заброшенного порта. Помнил крик Маттео. Помнил, как тяжелая пуля пробила кевлар бронежилета, как вторая раздробила кость, а третья выбила весь воздух из легких, бросив меня на грязный асфальт.
Я помнил вкус собственной крови. Вкус поражения. Вкус смерти, которая склонилась надо мной, холодно улыбаясь.

Но потом... потом была боль другого рода. Пронзительная, яркая, возвращающая к реальности. Я помнил яркий, слепящий свет ламп. Помнил, как кто-то резал мою плоть вживую. Я пытался вырваться, пытался убить того, кто причинял мне эти муки, но чьи-то сильные руки прижимали меня к столу.
И сквозь этот ад, сквозь пелену агонии, пробивался голос.
«Ты слышишь меня, ублюдок? Ты не посмеешь умереть на моем столе. Ты мне должен!»

Ее голос. Бьянка. Моя маленькая, гордая птичка. Мой плененный ангел с руками, обагренными моей кровью.

Осознание ударило меня, как разряд дефибриллятора. Она не дала мне умереть. Она вытащила меня с того света, орудуя скальпелем в моей груди, пока я был в сознании.

Я попытался сделать вдох. Легкие обожгло огнем, в боку что-то мерзко булькнуло и зашипело. Я почувствовал инородный предмет в своей грудной клетке — трубку.

Мои веки казались сделанными из чугуна. Я приложил колоссальное усилие, мобилизуя остатки своей воли, чтобы открыть глаза.
Сначала мир был лишь размытым пятном серого и белого. Я моргнул, прогоняя мутную пелену. Тусклый свет хирургических ламп резал глаза. Запах медикаментов бил в ноздри.

Я повернул голову набок. Движение отозвалось такой вспышкой боли в ключице, что я едва не потерял сознание снова, но я стиснул зубы, сдерживая рык.
Она была здесь.

Бьянка спала, сидя на неудобном пластиковом стуле, положив голову на край моей койки. Ее руки были скрещены под щекой, темные волосы рассыпались по белой простыне, касаясь моего бедра. Она выглядела изможденной. Смертельно бледная кожа, глубокие синяки под глазами, осунувшееся лицо. На ее черной водолазке я заметил засохшие бурые пятна. Моя кровь.
Внутри меня что-то дрогнуло. Что-то темное, первобытное и пугающе собственническое поднялось со дна моей истерзанной души. Я привел ее в этот ад. Я запер ее в клетке, заставил смотреть на пытки, лишил свободы. А она, получив идеальный шанс избавиться от своего мучителя, не просто спасла меня. Она боролась за меня.

Я попытался пошевелить правой, здоровой рукой. Пальцы едва слушались, неповоротливые и онемевшие от капельниц. Я медленно, преодолевая слабость, протянул руку и коснулся ее волос. Мягкие. Шелковистые. Живые.

От моего прикосновения она мгновенно вздрогнула. Вскинула голову с широко распахнутыми, испуганными глазами. Ее взгляд заметался по комнате, потом упал на монитор, и наконец, скрестился с моим.
Время остановилось.

Мы смотрели друг на друга в оглушающей тишине, нарушаемой только ритмичным писком кардиографа. В ее карих глазах отражался целый спектр эмоций, сменявших друг друга с бешеной скоростью: шок, недоверие, профессиональная оценка и... невероятное, ничем не прикрытое облегчение.

Я попытался заговорить. Горло пересохло так, словно я глотал песок пустыни. Из губ вырвался лишь хриплый, сдавленный сип.

Бьянка мгновенно подскочила. Усталость слетела с нее, как сброшенная кожа. Она схватила стакан с водой с прикроватного столика, намочила марлевый тампон и осторожно, почти нежно, провела им по моим перетрескавшимся губам. Вода показалась мне самым вкусным нектаром на земле.

— Не пытайся говорить, — ее голос дрожал, но она старалась звучать строго, по-врачебному. — У тебя была массивнейшая кровопотеря. Пневмоторакс. Раздроблена ключица. Ты был в коме двое суток.
Я сделал над собой усилие, заставляя голосовые связки работать.

— Ты... — мой голос звучал как скрежет металла по стеклу, тихий, грубый. — Ты выглядишь... отвратительно... Док.

Она замерла. Марлевый тампон застыл у моих губ. А затем, к моему абсолютному потрясению, из ее глаз брызнули слезы. Они покатились по ее бледным щекам, оставляя влажные дорожки. Она издала странный звук — не то всхлип, не то истерический смешок.

— Ты невыносимый ублюдок, Данте Висконти, — прошептала она, бросая марлю в лоток и закрывая лицо руками. Ее плечи затряслись в беззвучном плаче.

Я ненавидел женские слезы. Они всегда казались мне инструментом манипуляции, проявлением слабости, которая вызывала у меня лишь презрение. Но ее слезы... они прожигали мне грудь больнее, чем пули сицилийских наемников. Потому что я знал — она плакала не от слабости. Она плакала от того, что напряжение, державшее ее на ногах эти двое суток, наконец-то прорвало плотину.

Я протянул руку, игнорируя ноющую боль в мышцах, и обхватил ее запястье. Моя хватка была слабой, но достаточной, чтобы она убрала руки от лица.
— Почему? — хрипло спросил я, не сводя с нее черного, немигающего взгляда. — Почему ты не дала мне сдохнуть?

Бьянка

Его пальцы на моем запястье были холодными, но хватка оставалась уверенной, собственнической. Даже будучи прикованным к постели, пронизанным трубками и едва живым, он излучал ту подавляющую, темную ауру власти, которая заставляла кислород исчезать из комнаты.
«Почему ты не дала мне сдохнуть?»
Его вопрос повис в стерильном воздухе клиники, требуя ответа, который я сама до конца боялась себе озвучить.

Я могла бы сказать ему правду наполовину. Могла бы сказать, что я давала клятву Гиппократа. Что я врач и не могу позволить пациенту умереть на моем столе. Могла бы прикрыться страхом перед Маттео и его людьми, соврав, что боялась их мести в случае его смерти.
Но глядя в эти бездонные, черные глаза, в которых сейчас плескалась боль пополам с жгучим ожиданием, я поняла, что ложь между нами больше невозможна. Та ночь стерла все границы. Она сожгла правила игры, которые он сам установил.

Я медленно опустилась обратно на стул, не вырывая свою руку из его хватки. Наоборот, я перевернула ладонь и переплела наши пальцы. Моя кожа горела там, где она касалась его.

— Потому что я эгоистка, Данте, — мой голос был тихим, но он больше не дрожал. Я смотрела ему прямо в глаза, позволяя ему увидеть все, что творилось в моей душе. — Если бы ты умер, мой долг был бы прощен. Я могла бы собрать вещи, выйти из этих дверей и уехать обратно в Милан. Вернуться к своей чистой, правильной, предсказуемой жизни.

Его челюсти сжались. Он слушал меня с пугающей внимательностью, ловя каждое слово, каждый вздох.

— Но когда я увидела тебя на этих носилках... — я сглотнула подступивший к горлу ком, вспоминая тот ледяной ужас. — Когда я поняла, что могу тебя потерять, я осознала страшную вещь. Моя старая жизнь больше не имеет для меня смысла. Она пресная. В ней нет... тебя.

Глаза Данте расширились на долю миллиметра. Для человека, чье лицо обычно было непроницаемой маской, это было равносильно крику. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание участилось, и аппарат ЭКГ запищал чуть быстрее, реагируя на учащенное сердцебиение.

— Я резала тебя наживую, — продолжила я, мой голос сорвался на шепот, полный боли и какого-то извращенного восхищения. — Я делала тебе невероятно больно, чтобы заставить тебя дышать. И пока я это делала, я поняла, что не отдам тебя никому. Ни Коза Ностре. Ни смерти. Ни даже тебе самому.

Он молчал. Тишина между нами стала густой, тяжелой, наэлектризованной. В этой тишине рушились последние стены моей клетки.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сказала, Бьянка? — его голос был низким, рычащим, пропитанным темной, опасной вибрацией. Его большой палец медленно, почти ласково поглаживал тыльную сторону моей ладони. — Если ты останешься... пути назад не будет. Я не отпущу тебя. Никогда. Даже если ты будешь умолять. Ты сама только что надела на себя цепи, которые я не позволю разорвать.

— Мои цепи сняты, Данте, — я подалась вперед, склоняясь над ним. Расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких дюймов. Я чувствовала жар, исходящий от его тела, смешанный с запахом медикаментов. — Я больше не пленница, расплачивающаяся за грехи отца. Я — женщина, которая спасла жизнь Дьяволу. И теперь... теперь этот Дьявол в неоплатном долгу передо мной.

Впервые с момента пробуждения на его бледных, пересохших губах появилась тень улыбки. Это был хищный, опасный оскал, от которого у меня по спине пробежали мурашки, но в нем не было угрозы. В нем было абсолютное, всепоглощающее признание.
— Мой долг, — прохрипел он, притягивая мою руку к своим губам. Его дыхание обожгло мою кожу, когда он прижался сухими губами к моему запястью, прямо к тому месту, где пульсировала вена. — Моя жизнь. Моя кровь. Все это принадлежит тебе, mia piccola regina (моя маленькая королева).

Эти слова, произнесенные на хриплом итальянском, ударили меня в самое сердце, выбивая воздух из легких. Он назвал меня королевой. Он, человек, который ни перед кем не преклонял колен, только что бросил свою жизнь к моим ногам.

Напряжение в палате изменило свой вектор. Оно перестало быть напряжением страха и боли. Оно стало тяжелым, тягучим притяжением двух людей, которые прошли через ад и вышли из него, намертво связанные друг с другом.

Мой взгляд упал на его губы. Я безумно, до физической боли захотела наклониться и поцеловать его. Захотела почувствовать вкус его жизни, подтверждение того, что он здесь, со мной. Я видела в его глазах, что он читает мои мысли. Его зрачки расширились, затопляя радужку черным омутом желания, которое даже физическая боль не могла подавить.

Но реальность грубо вторглась в наш хрупкий мир.
Дверь палаты резко распахнулась. Я отшатнулась от Данте, инстинктивно принимая профессиональную позу, хотя наши пальцы все еще оставались переплетенными.

На пороге стоял Маттео. Он увидел, что Данте открыл глаза, и на секунду капорежиме потерял дар речи. Облегчение на его лице было настолько искренним, что я почти простила ему все прошлые грехи.
— Босс... — выдохнул Маттео, делая шаг в палату. — Слава Мадонне. Вы с нами.

Данте медленно перевел взгляд с меня на своего заместителя. В ту же секунду мягкость, которая только что была между нами, испарилась. На меня снова смотрел безжалостный лидер Каморры.
— Отчет, Маттео, — голос Данте был слабым, но приказной тон не терпел возражений. — Сколько мы потеряли? Кто стоит за нападением? И какого дьявола в моем доме делают крысы из Совета, которых Бьянке пришлось отгонять от моей двери?

Маттео вытянулся по стойке смирно, как солдат перед генералом.
— Мы потеряли пятерых. Засада была спланирована идеально. Что касается Совета... они почуяли кровь, Босс. Россини пытается созвать экстренное голосование.

Данте скрипнул зубами, его пальцы на моей руке сжались до боли.
— Россини... Этот старый ублюдок никак не усвоит урок.

— Тебе нельзя волноваться, — я попыталась вмешаться, чувствуя, как пульс Данте на мониторе начинает расти. — У тебя разойдутся швы.

Данте проигнорировал меня, не отрывая взгляда от Маттео.
— Найди мне кресло на колесах, Маттео. И много, очень много обезболивающего.

Я возмущенно ахнула, вырывая свою руку.
— Ты с ума сошел?! Ты никуда не пойдешь! У тебя пробито легкое! Ты не сможешь даже сидеть, не говоря уже о том, чтобы разбираться с Советом!

Данте медленно повернул голову ко мне. В его глазах горело адское пламя, раздуваемое яростью и ущемленной гордостью.
— Если я не покажусь им сегодня, Бьянка, завтра они придут сюда с армией и перережут горло нам обоим, — произнес он с пугающим спокойствием. — Я не позволю кучке старых шакалов забрать то, что принадлежит мне.

Он сделал паузу, его взгляд смягчился на долю секунды, когда он посмотрел на меня.
— И я не позволю им даже смотреть в твою сторону. Накачай меня морфием, Док. Мы идем на войну.

Я смотрела в его глаза и понимала, что спорить бесполезно. Дьявол проснулся. И теперь всем, кто осмелился посягнуть на его трон, придется заплатить кровью.