40

«Настоящий хищник не рычит. Он холодно подает яд в хрустальном бокале».
Трек: Billie Eilish — Bad Guy

Бьянка

Дождь за окном ресторана «Terrazza Calabritto» не шел — он падала плотной, тяжелой стеной, смывая залитые неоновым светом улицы Неаполя и превращая портовые огни в размытые золотистые пятна.
Заведение было полностью закрыто для посторонних. Никаких случайных гостей, никаких зевак, никаких вспышек папарацци. Только несколько зажженных свечей в тяжелых серебряных подсвечниках, тихий, едва уловимый шепот каминного пламени и накрахмаленные белоснежные скатерти, контрастирующие с полумраком панорамного зала.

Я сидела у окна, плавно вращая в пальцах тонкую ножку бокала из венецианского хрусталя. Внутри переливалось рубиновое, почти черное Sassicaia 2015 года. В воздухе витал изысканный аромат запеченного осьминога с трюфельным соусом, дорогого табака и тонкого парфюма.

Данте сидел напротив меня. В свете свечей его резкие, хищные черты лица казались высеченными из темного гранита. Он снял пиджак, оставшись в одной лишь черной шелковой рубашке с засученными до предплечий рукавами. На его левом предплечье отчетливо выделялся неровный, побелевший след от ножевого ранения — мой постоянный молчаливый напоминатель о том, через какой ад мы прошли.

— Ты сегодня слишком тихая, Бьянка, — его низкий, грудной голос мягко разрезал тишину зала. — После того, как в Риме ты разорвала Эннио Вивальди на части перед лицом всего Синдиката, я ожидал увидеть в твоих глазах торжество. Но ты смотришь в окно так, словно ищешь там призраков.

Я опустила взгляд на тёмную гладь вина, наблюдая за тем, как медленно стекают по стеклу бокала густые «стеклянные слезы» — показатель высокой плотности и выдержки напитка.
— Я не иду за призраками, Данте, — тихо ответила я, переводя на него взгляд. — Призраки сами идут за нами. Триумф в Риме был важен, но он лишь увеличил мишень на наших спинах. Старые семьи никогда не простят нам того, что мы изменили правила игры. Они привыкли вести войну оружием, а мы отобрали у них деньги и легальность.

— Пусть пробуют, — уголок губ Данте дернулся в едва заметной, опасной усмешке. — Каждая их попытка напасть лишь ускорит их уничтожение. Маттео зачистил почти всю верхушку клана Фальчинелли. Их остатки деморализованы, они бегут из страны, как крысы с тонущего корабля. Сицилия под нашим полным контролем.

— Почти всю, Данте, — возразила я, прищурившись. — «Почти» — это самое опасное слово в нашей профессии. В медицине, если ты вырезаешь опухоль «почти» целиком, оставшиеся микроскопические клетки дают метастазы. И эти метастазы убивают пациента быстрее, чем первичная болезнь.

Данте не успел ответить.
К нашему столу бесшумно подошел официант. Это был молодой мужчина в безупречном черном смокинге, с идеальной осанкой и белоснежным полотенцем, перекинутым через руку. Я не видела его здесь раньше, когда мы приходили в этот ресторан три недели назад, но в заведениях такого уровня текучка персонала или подмена смены была обычным делом.

— Прошу прощения, Дон Висконти, Донна Бьянка, — мягко, с глубоким почтением произнес официант, склонив голову. — Шеф-повар просит прощения за небольшую задержку с подачей горячего блюда. В качестве комплимента от заведения и поздравления с вашей недавней поездкой в столицу он высылает вам эксклюзивный дижестив — выдержанный лимончелло по старинному сорентийскому рецепту семьи нашего шефа.

Официант поставил на стол небольшой серебряный поднос. На нем стояли два граненых хрустальных лафитника, наполненных густой, густо-желтой, почти янтарной жидкостью. На стенках рюмок выступала легкая изморозь — ликер явно подавался ледяным.

— Передай шефу нашу благодарность, — скупо произнес Данте, даже не глянув на мужчину.
Внимание Дона было полностью сконцентрировано на мне.

Официант еще раз поклонился и медленно отступил назад, растворяясь в полумраке зала.

Данте протянул руку, чтобы взять свою рюмку.
— За твою новую империю, Главный врач, — спокойно сказал он.

Он уже начал поднимать хрусталь к губам, когда внутри меня сработал древний, первобытный инстинкт. Мой взгляд, привыкший к мельчайшим деталям во время сложных микрохирургических операций, зацепился за едва заметную, почти невидимую аномалию.

Густой ликер на стенках моей рюмки стекал не так, как должен стекать плотный сахарный сироп. На поверхности жидкости, прямо у края хрустальной грани, образовывалась тончайшая, еле уловимая перламутровая пленка. Она давала едва видимый маслянистый отблеск в свете каминного пламени.

А еще запах.
От ледяного ликера шел яркий, насыщенный аромат свежего цитруса. Но под этой плотной волной эфирных масел Соренто мое тренированное обоняние уловило тончайший, сухой нотке... прелой соломы и слегка горьковатого, аптечного миндаля.

— Стоп, — рябью отозвался мой голос.
За секунду до того, как губы Данте касались хрусталя, я резко вытянула руку и перехватила его запястье. Мои пальцы впились в его кожу с такой силой, что ногти слегка оцарапали ткань рубашки.

Данте замер. Его темные глаза мгновенно превратились в две узкие щелки. В них не было испуга — только мгновенная, хищная готовность к бою.
— Что такое? — его голос понизился до леденящего шепота.

Я не ответила. Я плавно, не сводя глаз со своей рюмки, поднесла ее ближе к лицу, но не к носу, а на уровень глаз.
Внутренний справочник по токсикологии и фармакологии, заученный мной до запятой во время учебы в Миланском университете и подтвержденный годами практики в реанимации, мгновенно выдал нужную страницу.
Аконитин. Водный экстракт борца сибирского, смешанный с синтетическим деривативом цианида и дигиталисом. Убийственный коктейль. Лимонный сок и высокий процент сахара в лимончелло идеально маскируют его жгучий, горький вкус. Лед замедляет всасывание в слизистую рта, чтобы жертва успела сделать полный глоток и проглотить яд до того, как почувствует ожог. Через три минуты — онемение языка и гортани. Через пять — блокировка натриевых каналов сердечной мышцы, тяжелейшая желудочковая фибрилляция и удушье. Смерть наступает в течение десяти минут от полной остановки сердца. Вскрытие покажет обычный инфаркт миокарда.

— Нас пытаются отравить, — произнесла я абсолютно ровным, стерильным голосом, в котором не было ни единой нотки паники.
Я аккуратно поставила рюмку обратно на серебряный поднос. Хрусталь тихо дзынькнул о металл.

— Ты уверена? — Данте не усомнился в моих словах, он просто уточнял детали. Его рука уже медленно скользнула под мышку, где в кобуре покоился тяжелый Beretta 92FS.

— На девяносто девять и девять десятых процента, — я посмотрела на него. — Маслянистая пленка, характерный микросинерезис липидов и едва уловимый запах гидроциановой кислоты, замаскированный цитрусом. Это не работа любителя. Это высокоточная токсикология.

Я повернула голову в сторону служебного выхода, куда пару минут назад ушел официант.
— Они думали, что убьют нас тихо. Без шума, без стрельбы. Пока мы будем умирать от «сердечного приступа», зачинщики спокойно покинут город.

Данте медленно выдохнул. Его лицо превратилось в абсолютную маску смерти. Он поднял левую руку и сделал короткий, едва заметный щелчок пальцами.

Из тени у входных дверей мгновенно материализовался Маттео. Он подошел к нашему столу бесшумно, как тень, чувствуя изменение атмосферы за сотню метров.
— Дон? — тихо спросил капо, опуская руку к полы пиджака.

— Перекрой все выходы из ресторана, — приказал Данте. Его голос звучал так, словно шло заседание трибунала. — Персонал согнать в кухню. А того парня, который принес дижестив... приведите его сюда. Живым. Но если он дернется — перебейте ему колени.

— Слушаюсь, Дон, — Маттео развернулся и мгновенно исчез в темном коридоре, ведущем к служебным помещениям.

Я осталась сидеть на месте. Мое сердце билось ровно. Страх, который когда-то парализовывал меня при одном виде оружия или крови, испарился. На его месте образовалась звенящая, идеальная ясность ума. Я больше не была той беспомощной девушкой, которую можно было загнать в угол. Я была Донной. И кто-то только что совершил роковую ошибку, попытавшись использовать против меня мое собственное оружие — медицину.

***

Через четыре минуты в зал затащили официанта.
Маттео действовал без лишнего шума, но профессионально и жестко. Он держал мужчину за загривок, практически оторвав его от пола. Второй охранник Каморры, возвышавшийся у него за спиной, блокировал любые попытки вырваться.

Официанта бросили на колени прямо перед столом, за которым сидели Данте и Бьянка. От идеальной выправки парня не осталось и следа: его смокинг был измятый, дыхание — частым и рваным, а на лбу выступали крупные капли холодного пота. Он лихорадочно бегал глазами по залу, понимая, что план провалился.

Данте даже не встал с кресла. Он продолжал сидеть, вальяжно откинувшись на спинку и положа руки на подлокотники. В его правой руке уже лежал пистолет с глушителем, стволом уткнувшийся в скатерть.
— Имя, — коротко бросил Данте.

Мужчина на коленях сглотнул, пытаясь совладать с дрожью в голосе.
— Я... я Паоло, сеньор. Я просто официант! Я работаю здесь два месяца! Что произошло? Почему ваши люди...

— Ври получше, Паоло, — перебила его Бьянка.
Ее голос заставил официанта вздрогнуть и перевести взгляд на нее.

Бьянка медленно поднялась из-за стола. На ней был всё тот же безупречный винный лук от Tom Ford. Она обошла стол, остановившись в двух шагах от стоящего на коленях мужчины. Из-за ее спины падал мягкий свет камина, отчего ее силуэт казался четким и зловещим, а глаза горели темным, абсолютным огнем.

Она взяла со стола серебряный поднос с двумя рюмками лимончелло.
— Твое имя не Паоло, — произнесла Бьянка, оглядывая его с головы до ног с ледяной внимательностью врача, ставшего палачом. — У тебя слишком чистые, не разработанные пальцы для человека, который два месяца носит тяжелые подносы по двенадцать часов в смену. Нет характерных мозолей на подушечках. Зато у тебя есть свежий след от химического ожога на указательном пальце правой руки. Типичный след от работы с концентрированными кислотами без защиты.

Мужчина на коленях сжал кулаки, попытавшись спрятать правую руку за спину, но Маттео мгновенно наступил тяжелым армейским ботинком на его запястье, прижав кисть к паркету.

— Кто тебя нанял? — спросила Бьянка, сделав шаг ближе. — Остатки семьи Фальчинелли? Или кто-то из северных капитанов Вивальди, решивший проверить нас на прочность сразу после встречи в Риме?

— Я... я ничего не знаю! — закричал лже-официант, сводя зубы от боли. — Шеф-повар дал мне поднос! Он сказал подать это вам! Я не знаю, что там!

Бьянка слегка наклонила голову. В её взгляде проскользнула глубокая, искренняя жалость — но не к нему, а к его глупости.
— Ты лжешь. И лжешь очень плохо, — она опустила поднос чуть ниже, прямо перед его лицом. — Если бы ты не знал, что в этих рюмках, ты бы сейчас не смотрел на них с таким паническим ужасом. Твой пульс сейчас превышает сто сорок ударов в минуту. Зрачки расширены, дыхание поверхностное. Ты прекрасно знаешь, что здесь.

Она поставила поднос на край соседнего столика, взяла одну из хрустальных рюмок и аккуратно поднесла ее к свету.
— Давай я расскажу тебе, что ты сюда налил, — ее голос звучал плавно, напевно, словно она читала студентам лекцию по судебно-медицинской экспертизе. — В основе — аконитин. В древности его называли «матерью ядов». В сочетании с органическим растворителем он моментально всасывается через слизистые оболочки. Первые симптомы ты ощутишь уже через девяносто секунд. Начнется с легкого колотья в кончиках пальцев и на губах. Потом наступит чувство, словно тебе в горло налили раскаленное олово. А затем... твоя сердечная мышца просто сойдет с ума. Желудочки начнут хаотично сокращаться, кровь перестанет поступать в мозг, и ты будешь умирать в полном сознании, задыхаясь от отека легких.

Мужчина на коленях побледнел до цвета мела. Он попытался отпрянуть назад, но охранники держали его намертво.

— Ты думал, что придешь сюда, отравишь нас, как крыс, и получишь свой гонорар? — Бьянка сделала еще один шаг, остановившись вплотную к нему. — Ты недооценил меня. Вы все продолжаете совершать одну и ту же ошибку: вы думаете, что если я женщина и врач, то я слаба. Что я умею только спасать.

Она повернулась к Данте. Дон Каморры смотрел на нее, не мигая. В его глазах горит пламя, которое могло бы сжечь весь Неаполь. Он не вмешивался. Он передал правление в её руки, полностью доверяя её приговору.

— Маттео, — спокойно произнесла Бьянка. — Откройте ему рот.

— Нет! Нет! Пощадите! Матерь Божья, не надо! — забился в истерике киллер. Он начал извиваться, пытаясь выкрутиться из хватки двух дюжих охранников, но это было бесполезно.

Маттео с железным спокойствием схватил заговорщика за челюсть, сжимая пальцы на его скуловых костях с такой силой, что суставы треснули, и рот мужчины невольно распахнулся в немом крике. Второй охранник мертвой хваткой зафиксировал его голову, запрокинув ее назад.
Бьянка подошла к нему. В ее правой руке была рюмка с ледяным, янтарным лимончелло.
Не было ни тени сострадания в её движениях. Ни дрожи в пальцах. Ни совести, которая раньше мучила ее после каждого пролитого грамма крови. Она перешагнула этот рубеж. Она усвоила главный закон мира Данте: убей или будешь убит.

— Это твой собственный рецепт, — прошептала Бьянка, поднося хрусталь к его разинутому рту. — Ты сам его приготовил. Было бы вежливо попробовать свое произведение.

Она тонкой, ровной струйкой вылила содержимое рюмки прямо ему в глотку.
Мужчина судорожно забился, пытаясь не глотать, но Маттео мгновенно зажал ему нос и перекрыл дыхание. Естественный рефлекс сработал безотказно: киллер сделал судорожный, глубокий глоток, заглатывая ядовитый ликер до последней капли.

Охранники тут же отпустили его.
Мужчина рухнул на паркет, кашляя, хрипя и судорожно вытирая губы измазанным в грязи рукавом смокинга. Он пытался вызвать рвоту, засовывая пальцы в рот, но Бьянка лишь холодно усмехнулась.

— Бесполезно, — произнесла она, складывая руки на груди и глядя на него сверху вниз. — Лецитиновый проводник, который ты добавил в яд для быстрого всасывания, уже доставил токсин в твой кровоток. Желудочный сок только ускорит реакцию. У тебя есть ровно две минуты, чтобы назвать имя заказчика. Если скажешь правду — я дам тебе антидот. В моем медицинском саквояже в машине есть введение атропина и антиаритмиков. Ты выживешь. Не скажешь — умрешь на этом полу через три минуты в страшных мучениях.

Это была гениальная, виртуозная ложь. Никакого специфического антидота от такой дозы аконитина в её саквояже не было. Судьба этого человека была решена в ту секунду, когда он ступил в зал с подносом. Но Бьянка давала ему иллюзию спасения — единственный способ выбить правду из умирающего крысы.

Киллер скрючился на полу. Его пальцы начали неконтролируемо дрожать. На губах появилась пена.
— Энцо... Энцо Фальчинелли! — закричал он, захлебываясь собственными слюнями и слезами. — Он... он прячется на вилле в Позитано! Он заплатил нам полмиллиона! Он сказал, что без тебя... без Бьянки... Данте станет уязвим! Что ты его единственная слабость! Прошу... дай мне лекарство! Я все сказал! Дай мне антидот!

Бьянка молча смотрела на него.
Прошло тридцать секунд. Симптомы нарастали с пугающей быстротой. Глаза киллера налились кровью, он начал судорожно хватать ртом воздух, его тело скрутило в эпилептическом припадке. Натриевые каналы его сердца окончательно заблокировались.

— Ты сказал правду, — тихо произнесла Бьянка, наклоняясь к нему. — Но я соврала. Антидота нет.

Глаза киллера расширились от ужаса и осознания. Это было последнее, что он увидел перед тем, как его тело содрогнулось в финальной судороге, и он замер на окровавленном паркете. Сердце оставило свой последний удар.
В зале снова воцарилась тишина. Лишь дождь продолжал уныло барабанить по стеклу.

Бьянка медленно выпрямилась. Она достала из кармана костюма белоснежный шелковый платок, тщательно вытерла свои пальцы, которыми касалась хрустального бокала, и бросила платок прямо на тело мертвеца.
— Маттео, — ее голос зазвучал так, словно она отдавала приказ о закупке нового оборудования для клиники. — Уберите этот мусор. И отправьте людей в Позитано. Энцо Фальчинелли не должен дожить до рассвета.

— Слушаюсь, Донна Бьянка, — с глубочайшим, искренним почтением ответил Маттео, склонив голову ниже, чем когда-либо перед самим Данте.

Бьянка

Охрана сработала с филигранной точностью. Через три минуты тело киллера было завернуто в непроницаемый пластиковый чехол и вынесено через служебный ход. Паркет был до блеска зачищен специальным раствором, смывающим любые следы яда и органики. Столик, на котором стоял поднос, полностью заменили.
В ресторане снова пахло трюфелями, старым вином и каминным дымом. Словно ничего и не произошло. Словно пять минут назад здесь не умер человек.

Я вернулась на свое место у окна и опустилась в мягкое кожаное кресло. Мои руки не дрожали. Сердце билось в идеальном, ровном ритме — шестьдесят пять ударов в минуту. Никакого адреналинового отхода, никакой тошноты, никакой искупительной вины.

Я посмотрела на Данте.
Дон Каморры не сводил с меня глаз. Он всё это время оставался сидеть напротив. Он отложил пистолет, но его поза излучала колоссальную, концентрированную энергию. В его темных глазах больше не было просто любви или страсти. Там горел темный, первобытный, почти религиозный восторг.
Он смотрел на меня так, словно видел перед собой не просто женщину, а божество, выкованное из стали, огня и абсолютной власти.

Данте медленно поднялся со своего места. Он обошел стол, подошел ко мне сзади и положил свои большие, тяжелые ладони на мои плечи. Его пальцы слегка сжали мои мышцы, чувствуя, насколько я спокойна.
— Ты удивительна, mia regina, — его шепот, глубокий и вибрирующий, прожег кожу у меня на шее. — Я видел сотни смертей. Я видел, как ломаются самые сильные мужчины, когда им приходится выносить смертный приговор лично. Но ты... Ты сделала это с грацией королевы и холоднокровием идеального хирурга.

Я откинула голову назад, опираясь о его грудь. Я смотрела на его профиль снизу вверх.
— Ты разочарован, Данте? — тихо спросила я, уголок моих губ дернулся. — Я больше не та невинная Бьянка Росси, которую ты привез в Неаполь. Я больше не плачу над ранеными и не умоляю тебя пощадить врагов. Я заставила человека выпить его собственный яд и смотрела, как он умирает, не моргнув и глазом.

Данте наклонился ниже. Его губы касались мочки моего уха, наглая, горячая волна его дыхания заставляла мурашки бежать по моему телу.
— Разочарован? — он тихо, бархатисто рассмеялся. Это был опасный, хищный звук. — Бьянка, я никогда в своей жизни не был так взволнован и так гордился тобой, как в эту минуту.

Он обошел мое кресло, опустился перед мной на одно колено и взял мои ладони в свои.
— Когда я встретил тебя, я увидел в тебе нечто редкое. Чистый, яркий свет, который я так хотел защитить от этой грязи. Я боялся, что мой мир сломает тебя. Я боялся, что тьма Каморры отравит твою душу, уничтожит ту доброту, которая жила в тебе. Но я ошибался.

Он поднял мои руки к своим губам и прижался горячим поцелуем к тыльной стороне моей ладони — именно к той, которой я держала рюмку с ядом.
— Тьма не сломала тебя, Бьянка. Ты не стала жертвой этой тьмы. Ты подчинила ее себе. Ты взяла всю жестокость и опасность нашего мира, пропустила через свой невероятный, гениальный ум и превратила в свое абсолютное оружие. Ты больше не овечка, попавшая в стаю волков. Ты стала львицей, которая ведет эту стаю за собой.

Я смотрела в его глаза и видела в них правду. В них не было лжи. Данте Висконти — человек, перед которым трепетала вся Италия, — сейчас стоял передо мной на коленях, преклоняясь перед моей силой.
— Я сделала то, что должна была сделать, чтобы защитить нас, — произнесла я, перебирая пальцами его густые, темные волосы. — Они думали, что я твоя слабость. Они думали, что если они уберут меня, ты споткнешься. Они не понимают, Данте. Я не твоя уязвимость. Я твоя броня.

— Да, — прошептал он, и его глаза вспыхнули диким огнем. — Ты моя броня. Ты моя Королева. И отныне любой, кто помыслит причинить тебе вред, будет иметь дело не просто с гневом Каморры. Он будет иметь дело с твоим безжалостным милосердием.

Данте поднялся на ноги, увлека за собой и меня. Он обхватил мою талию одной рукой, прижимая к себе так, что между нами не осталось ни миллиметра пространства. Вторая его рука скользнула по моему затылку, зарываясь в идеально уложенные волосы и распуская мой строгий узел.

— Мы не останемся здесь, — низким, повелительным тоном сказал он. — Ужин окончен. Маттео доставит нам Энцо Фальчинелли к утру. А сейчас... сейчас я хочу увести тебя домой. Я хочу доказать тебе, насколько сильно я люблю ту хищницу, в которую ты превратилась.

Я ответила на его поцелуй — глубокий, страстный, пахнущий опасностью, вином и абсолютной победой. В этом поцелуе не было места страху или сомнениям. Мы были двумя монстрами, создавшими свой собственный рай на костях наших врагов.
Когда мы выходили из ресторана, дождь над Неаполем начал утихать. Портовые огни больше не казались размытыми — они горели четко, ярко, освещая нам путь.