22

«Настоящий Дон правит не силой, а искусством заставлять врагов играть по своим правилам».
Трек: Hozier — Take Me to Church

Данте

Главный зал для собраний на нижнем уровне моего поместья напоминал склеп. Стены, выложенные грубым камнем, поглощали свет тяжелых хрустальных люстр, а воздух был настолько густым от сигарного дыма и мужского пота, что его можно было резать ножом. За массивным дубовым столом, отполированным до черного блеска, сидела верхушка Каморры. Мои капореджиме. Мои старейшины. Мои волки, которые сейчас чуяли запах крови.

Я сидел во главе стола, откинувшись на высокую спинку резного кресла. Внешне я был воплощением абсолютной, ледяной власти. Ни один мускул на моем лице не дрогнул, ни один жест не выдавал того, что под идеально скроенным черным костюмом моя грудная клетка была стянута тугими бинтами, а каждый вдох отдавался пульсирующей агонией в простреленном легком.
Бьянка зашила меня мастерски, вытащив с того света. Бьянка. Одно только мысленное произнесение ее имени оставляло на языке привкус желчи и пепла.

Маттео стоял по правую руку от меня, как безмолвная тень, сканируя взглядом каждого из присутствующих. Двенадцать самых влиятельных людей преступного мира Неаполя. И сегодня они пришли не за тем, чтобы выразить мне преданность. Они пришли требовать правосудия.

Тишину, прерываемую лишь тяжелым дыханием и звоном льда в стаканах с виски, нарушил Винченцо. Старый консильере моего покойного отца, чье лицо напоминало изрезанную трещинами сухую землю. Он медленно поднялся со своего места, опираясь узловатыми пальцами о край стола.
— Дон Данте, — его голос был хриплым, как звук трения камня о камень. — Мы собрались здесь сегодня, потому что наш дом истекает кровью. Неделю назад на эту землю ступили ублюдки Фальчинелли. Они убили пятнадцать наших лучших людей. Они едва не убили тебя, нашего Дона. Мы ждали твоего приказа, чтобы сжечь Сицилию дотла. Но вместо этого мы узнаем правду, которая отравляет нас изнутри.

Винченцо обвел взглядом присутствующих, собирая их молчаливую поддержку. Молодые капо, вроде Марко и Луиджи, согласно закивали, их глаза горели первобытной яростью.
— Франко Росси, — Винченцо выплюнул это имя, словно ядовитую слюну. — Крыса, которая сидела в нашем амбаре и жрала наше зерно. Он слил им маршруты. Он оплатил пули, которые пробили твою грудь. И этот ублюдок до сих пор жив и прячется за спинами сицилийцев. Но это не самое худшее, Дон Данте.

Старик сделал паузу, и его черные, выцветшие глаза впились прямо в мои.
— Самое худшее то, что семя этого предателя сейчас находится в твоем доме. Эта девчонка, Бьянка Росси. Она спит под твоей крышей. Она ходит по нашим коридорам. Она притворялась врачом, пока ее отец продавал нас врагу!

Гул голосов волной прокатился по столу. Кто-то ударил кулаком по дереву.
— Она шпионка! — выкрикнул Марко, вскакивая с места. — Она усыпила твою бдительность, Данте! Женщина — лучшее оружие Коза Ностры. Они подложили ее тебе в постель, чтобы добить нас!

— Омерта требует крови! — зарычал другой капо, грузный мужчина со шрамом через всё лицо. — За предательство платит вся семья. Закон непреклонен.

Винченцо поднял руку, призывая к тишине, и снова посмотрел на меня.
— Люди внизу взбудоражены, Дон. Они видят, что ты держишь дочь врага в своей постели, пока их братья гниют в могилах. Это расценивается как слабость. Мы требуем ее выдачи. Выведи ее во внутренний двор этой ночью. Позволь нам совершить правосудие. Мы отрежем ей голову и пошлем ее Фальчинелли в коробке из-под обуви. Это будет наш знак силы. Это будет начало войны.

Они смотрели на меня, ожидая ответа. Двенадцать пар глаз, горящих жаждой растерзать женщину, которая вчера ночью кричала в моих объятиях.

Мой внутренний зверь сорвался с цепи. Секунду назад я был спокоен, но теперь кровь в моих венах вскипела так резко, что в ушах зазвенело.
Винченцо назвал ее шлюхой, подложенной мне в постель. Марко требовал разорвать ее на части.
Пальцы моей правой руки инстинктивно скользнули под пиджак, ложась на холодную рукоять пистолета. Мне безумно, до одури хотелось вытащить ствол и всадить пулю прямо между глаз Винченцо, а затем прострелить колени Марко, чтобы он захлебнулся собственным криком. Никто. Ни один ублюдок в этом мире не имел права произносить ее имя в таком тоне. Никто не имел права решать ее судьбу, кроме меня.

Но я был Доном. И я знал: если я сейчас достану оружие и убью капо из-за женщины, клан расколется. Начнется гражданская война. Они убьют меня, а затем доберутся до спальни на третьем этаже и растерзают Бьянку.

Я заставил себя разжать пальцы на рукояти пистолета. Медленно, подавляя физическую боль в груди, я наклонился вперед, упираясь предплечьями в стол. Я позволил тишине затянуться ровно настолько, чтобы воздух в зале стал невыносимо тяжелым, чтобы каждый из них почувствовал ледяное дыхание смерти, исходящее от меня.

— Слабость? — мое слово упало в тишину, как лезвие гильотины. Голос был тихим, ровным, лишенным абсолютно любых эмоций. Но именно этот тон заставил Марко побледнеть и медленно опуститься обратно на стул.

Я обвел взглядом каждого из присутствующих, и они инстинктивно отводили глаза, не выдерживая давления.
— Вы сидите здесь, за моим столом, и смеете рассуждать о слабости? — я чуть повысил голос, и он ударил по стенам, как раскат грома. — Я построил эту империю на костях тех, кто считал меня слабым, Винченцо. Я вырезал половину ваших предшественников, чтобы вы могли сегодня пить мой виски в безопасности. И вы думаете, что я ослеплен девчонкой?

Я презрительно усмехнулся, демонстрируя идеальную маску высокомерного монстра.
— Вы мыслите категориями уличных громил. «Отрезать голову, послать в коробке». Как примитивно. Как по-идиотски. Вы хотите отдать Сицилии то, чего она так отчаянно добивается?

Винченцо нахмурил кустистые брови.
— Что ты имеешь в виду, Данте? Мы хотим послать им труп их шлюхи.

— Вы идиоты, если думаете, что Бьянка Росси — это просто шлюха, — процедил я, откидываясь назад. — Вы читали отчеты Маттео? Деньги вывел ее отец. Наемников нанял ее отец. Фальчинелли прикрывает Росси. Но почему-то, когда мы перехватили их зашифрованные каналы связи, сицилийцы не говорили о старом бухгалтере. Они говорили о девчонке.

Я лгал так искусно, что сам на секунду поверил в свои слова. Я плел паутину манипуляции, которая должна была сковать их гнев и превратить его в расчет.
— Дон Фальчинелли боится ее, — продолжил я, понизив голос до доверительного полушепота, заставляя капо податься вперед. — Росси не просто работал на них. Он украл нечто большее, чем десять миллионов. Он завладел информацией. Компроматом на всю верхушку Коза Ностры. И я уверен, что ключ к этой информации он спрятал у своей драгоценной дочери, даже не сказав ей об этом.

В зале повисла гробовая тишина. Я видел, как в их глазах закрутились шестеренки жадности и политического расчета.

— Если вы убьете ее сегодня ночью, мы получим пятиминутное удовлетворение и кусок мертвого мяса, — я жестко припечатал ладонью по столу. — И мы навсегда потеряем рычаг давления на Сицилию. Фальчинелли нужен этот ключ. Он будет делать ошибки, пытаясь вытащить ее отсюда. Она — идеальная наживка, которая приведет к нам самого Дона Фальчинелли и предателя Росси на блюдечке.

Я посмотрел прямо в глаза Винченцо.
— Мой дом — это самая надежная тюрьма в Италии. Она заперта на третьем этаже. Она не спит в моей постели, Винченцо. Она проходит через ад допросов. Она — мой инструмент для уничтожения Коза Ностры. И если кто-то из вас, ведомый тупой жаждой мелкой мести, попытается сломать мой инструмент... я лично вырву ему сердце.

Никто не посмел возразить. Логика Дона была безупречной. Я сыграл на их жадности и их стратегическом мышлении. Они поверили, что я превратил свою женщину в расходный материал ради блага клана.

— Как скажешь, Дон, — медленно кивнул Винченцо, склоняя голову в знак покорности. — Мы доверяем твоему разуму.

— Свободны, — холодно бросил я. — Готовьте своих людей. Война начнется тогда, когда я этого захочу.
Когда за последним капо закрылась тяжелая дверь, я позволил себе закрыть глаза и судорожно выдохнуть. Грудь горела огнем. Я отстоял ее жизнь. На сегодня. Но я знал, что прошел по самому краю пропасти.

В зале остались только мы с Маттео. Мой консильере молча подошел к бару, плеснул на дно бокала чистого бурбона и поставил его передо мной.

— Это было блестяще, — тихо сказал он, не глядя мне в глаза. — Ты придумал байку про компромат на ходу, и они сожрали ее вместе с тарелкой. Ты выиграл нам время, Данте. Но ты понимаешь, что если Фальчинелли не сделает ход в ближайшие дни, Совет снова начнет задавать вопросы?

— Я знаю, — я сделал глоток, позволяя обжигающей жидкости смыть привкус лжи. — Но я не отдам ее им на растерзание. Найди мне Росси, Маттео. Подними всех информаторов на Сицилии, потрать любые деньги, но найди этого трусливого ублюдка. Я выпотрошу его своими руками.

Маттео кивнул, собираясь что-то сказать, но в этот момент рация на его поясе издала короткий, тревожный треск. Он снял устройство, нажимая кнопку приема.
— Слушаю.

Из динамика донесся напряженный голос начальника моей личной охраны:
— Синьор Маттео, Дон Данте. У нас незваный гость у Северных ворот.

Я мгновенно подобрался, боль отступила на второй план.
— Кто? Сицилийцы? Штурм?

— Никак нет, Дон. Один черный седан. Внутри двое водителей и один пассажир. Он вышел из машины с поднятыми руками. Никакого оружия. В его руках белый шелковый платок. Это знак перемирия. Он просит аудиенции лично с Доном Висконти. Говорит, что у него послание от Дона Фальчинелли.

Мы с Маттео переглянулись.
— Дьявол решил поиграть в дипломатию, — процедил я, поднимаясь с кресла. — Проверьте его на жучки, разденьте догола, если потребуется. И приведите в мой кабинет.

Через пятнадцать минут я стоял у панорамного окна в своем кабинете, глядя на ночной Неаполь. Двери открылись, и охрана ввела гостя. Это был мужчина лет пятидесяти, в безупречном костюме-тройке, с зализанными назад седыми волосами и тонкими, изящными чертами лица. От него пахло дорогим парфюмом и абсолютной самоуверенностью.

— Дон Висконти, — мужчина учтиво поклонился, не выказывая ни капли страха перед вооруженными людьми вокруг. — Для меня большая честь стоять перед вами. Мое имя Алессандро. Я личный советник Дона Фальчинелли.

— У тебя ровно минута, Алессандро, прежде чем мои люди выкинут тебя из этого окна на асфальт, — холодно отозвался я, даже не предложив ему сесть. — Зачем Фальчинелли прислал тебя ко мне в дом после того, как попытался меня убить?

Алессандро тонко улыбнулся, складывая руки на груди.
— Мой Дон приносит глубочайшие извинения за инцидент в порту и за беспорядок в вашем поместье. Это было... недоразумение. Ошибка исполнителей. Дон Фальчинелли безмерно уважает вашу силу, Данте. Он не хочет войны, которая утопит всю Италию в крови. Это плохо для бизнеса. И для Коза Ностры, и для Каморры.

— Ближе к делу, — рыкнул я.

— Мой Дон предлагает перемирие. Абсолютное и безоговорочное, — гладко продолжил посол. — Мы отводим всех своих людей от границ Кампании. Мы возвращаем вам контроль над портами на юге. Мы даже готовы компенсировать ваши финансовые потери в двойном размере.

Я прищурился. Сицилийцы никогда не предлагали таких щедрых условий просто так. Это была капитуляция, завернутая в красивую обертку.

— Цена? У всего есть цена. Что Фальчинелли хочет взамен? Франко Росси?

Алессандро снисходительно покачал головой.
— Франко Росси — ничтожество. Отработанный материал. Он уже на Сицилии, в безопасности, но он нас не интересует. Дон Фальчинелли просит лишь об одной маленькой услуге в обмен на мир.

Посол сделал шаг вперед, и его глаза хищно блеснули.
— Верните нам Бьянку Росси.

Атмосфера в кабинете мгновенно упала до абсолютного нуля. Мои мышцы заледенели.
— Девчонку? — переспросил я так тихо, что Алессандро пришлось прислушаться. — Вы готовы отдать порты, выплатить миллионы и остановить войну ради дочери простого бухгалтера? Зачем она вам?

— Это личное дело Дона Фальчинелли, — уклончиво ответил посол. — Условие простое, Дон Висконти. Верните Бьянку. Живую, невредимую и в течение сорока восьми часов. И мы забудем о существовании друг друга.

— А если я откажусь? — мой голос был пропитан ядом.

Алессандро перестал улыбаться. В его взгляде появилась неприкрытая угроза.
— Если вы откажетесь отдать девчонку... Дон Фальчинелли сотрет Каморру с лица земли. Мы сожжем ваш город, мы убьем каждого вашего капо, мы уничтожим всё, что вы строили. Выбор за вами, Данте. Мир и процветание вашей империи... или пепел из-за одной миланской шлюхи.

Он не успел моргнуть. Я преодолел расстояние между нами за долю секунды, не обращая внимания на разрывающую боль в легком. Моя рука железной хваткой сомкнулась на его горле, с силой впечатывая Алессандро в тяжелую дубовую дверь. Он захрипел, его глаза выпучились от ужаса.

— Послушай меня внимательно, кусок сицилийского дерьма, — прошептал я ему прямо в лицо, чувствуя, как внутри меня беснуется Дьявол. — Передай своему Дону. Если хоть один из его людей приблизится к Неаполю... если он хоть раз еще упомянет имя Бьянки... я приду на Сицилию. И я вырву его бьющееся сердце голыми руками.

Я разжал пальцы, и посол рухнул на пол, судорожно глотая воздух и массируя ушибленное горло.
— Убирайся из моего города, — приказал я, отворачиваясь к окну. — Пока я не передумал и не отправил тебя Фальчинелли по частям.

Охрана подхватила посла под руки и выволокла из кабинета. Дверь закрылась, оставляя нас с Маттео одних.

Консильере подошел ко мне.
— Ты только что объявил им войну, Данте. Войну на уничтожение. Ради нее.

Я смотрел на огни Неаполя, понимая, что пути назад больше нет. Мой Совет жаждет ее смерти. Сицилия готова сжечь Италию, чтобы заполучить ее. И в центре всего этого шторма стояла Бьянка — сломанная, ненавидящая меня, запертая в золотой клетке этажом ниже.
— Я объявлю войну всему гребаному миру, Маттео, — глухо, но с абсолютной, непреклонной уверенностью ответил я. — Но они ее не получат.