6

«Иногда враг становится единственным, кто видит твою настоящую боль».
Трек: SYML — Where's My Love

Бьянка

Тишина, опустившаяся на клинику после того, как Данте скрылся в темноте коридора, была густой и тяжелой, как патока. Я сидела на ледяном кафельном полу, прислонившись затылком к стене, и смотрела на свои руки. Кровь Лоренцо уже начала подсыхать, стягивая кожу ржаво-коричневой коркой.

Доктор Моретти бесшумно скользил по операционной, проверяя капельницы и мониторы. Он старался не смотреть в мою сторону. Я стала для него кем-то вроде аномалии — девчонкой, которая только что нарушила субординацию, наорала на людей Каморры и вытащила с того света человека, на котором он сам мысленно поставил крест.

С трудом заставив себя подняться, я подошла к хирургической раковине. Вода ударила по фаянсу с оглушительным шумом. Я терла руки жесткой щеткой с антисептиком так яростно, словно пыталась содрать не только чужую плоть, но и само воспоминание об этой ночи. Пена окрасилась в бледно-розовый цвет, унося в водосток доказательства моего окончательного падения в этот криминальный ад.

— Доктор Росси, — тихо позвал Моретти. Я обернулась, вытирая руки бумажным полотенцем. — Маттео сказал, что вам нужно подняться в кабинет Дона Висконти.

Мое сердце пропустило удар, но я лишь коротко кивнула. Сил на страх или возмущение не осталось. Адреналин, который поддерживал меня во время операции, стремительно покидал тело, оставляя после себя сосущую пустоту и дрожь в коленях.

Лифт поднял меня на верхний этаж. Пентхаус встретил меня приглушенным светом. Кровавую лужу в холле уже убрали, оставив лишь легкий запах хлорки, который не мог обмануть мой натренированный нос.

Кабинет Данте был пуст. Это было огромное помещение, оформленное в темных тонах: массивные книжные шкафы из мореного дуба, тяжелые бархатные портьеры на панорамных окнах и огромный стол из черного мрамора, за которым решались судьбы половины Италии. Воздух здесь был пропитан ароматом дорогого виски, старых бумаг и терпкого сандала — личного запаха Висконти.

Я сделала несколько неуверенных шагов вглубь комнаты. Мой взгляд упал на массивный кожаный диван честерфилд в углу. Мозг отчаянно требовал перезагрузки. Тело болело так, словно меня пропустили через мясорубку. Я просто сяду на минуту, подумала я. Просто закрою глаза, пока он не придет.

Я опустилась на прохладную кожу дивана. Стянула с себя испачканный кровью халат, бросив его на пол, и осталась в тонкой шелковой пижаме, которая совершенно не грела. Как только моя голова коснулась жесткого подлокотника, реальность начала расплываться.

Сон обрушился на меня, как темная, тяжелая волна.

***

Данте Висконти вошел в свой кабинет почти час спустя. Он только что закончил раздавать приказы: люди Фальчинелли, устроившие засаду, должны были быть найдены и уничтожены до рассвета. Война перешла в активную фазу, и его разум работал с холодностью суперкомпьютера, просчитывая многоходовки.

Он расстегнул пуговицы на манжетах, собираясь налить себе скотча, когда его взгляд зацепился за диван в тени книжных стеллажей.
Он замер.

Бьянка спала, свернувшись клубочком, подтянув колени к груди. Ее длинные темные волосы разметались по черной коже дивана, контрастируя с бледностью лица. На ее щеке все еще виднелся смазанный след чужой крови. Она выглядела невероятно хрупкой, уязвимой — полная противоположность той валькирии со стальным стержнем, которая час назад диктовала свои условия его людям, сжимая в руках разорванную артерию.

Данте сделал бесшумный шаг ближе.
Он привык видеть женщин в своей постели, привык к их покорности, страху или расчетливому обожанию. Но эта девчонка не вписывалась ни в один из шаблонов. Она ненавидела его. Она пыталась сбежать от него. Но когда пришло время, она не позволила его солдату умереть, хотя смерть Лоренцо ослабила бы клан.

Дон Каморры медленно стянул с плеч свой пиджак — индивидуальный пошив, тончайшая английская шерсть, сохранившая тепло его тела. Он подошел вплотную к дивану и, стараясь не разбудить, осторожно укрыл ее своим пиджаком, подоткнув края.

Бьянка тихо вздохнула во сне и инстинктивно зарылась носом в лацкан, вдыхая запах его парфюма. От этого неосознанного, доверительного жеста внутри Данте что-то дрогнуло. Что-то темное, опасное и совершенно ему незнакомое.
Он долго стоял над ней в полумраке, не в силах отвести взгляд. Дьявол наблюдал за своим ангелом, осознавая, что границы его неприступной империи дали первую трещину.

Бьянка

Утро ворвалось в кабинет косыми лучами солнца, пробивающимися сквозь неплотно задернутые портьеры. Я открыла глаза, дезориентированная, не понимая, где нахожусь. Кожа дивана скрипнула под моим телом.

Странная тяжесть давила на плечи. Я опустила взгляд и увидела, что укрыта мужским пиджаком. Дорогая, тяжелая ткань хранила аромат сандала, сигар и легкой примеси пороха. Мои пальцы судорожно сжались на лацкане. Пиджак Данте.
Я резко села, откидывая его от себя, словно он мог меня обжечь.

— Доброе утро, Бьянка.
Голос прозвучал со стороны рабочего стола. Я вскинула голову. Данте Висконти сидел в своем кресле, откинувшись на спинку. На нем была свежая белая рубашка, рукава закатаны до локтей, открывая татуировки на предплечьях. В одной руке он держал стакан с эспрессо, а перед ним лежала стопка каких-то документов. Он выглядел бодрым и пугающе спокойным, словно прошедшая ночь была лишь незначительным эпизодом.

— Который час? — хрипло спросила я, пытаясь пригладить растрепанные волосы и чувствуя себя максимально неловко в измятой пижаме перед этим идеально собранным монстром.

— Половина одиннадцатого. Ты проспала почти семь часов, — Данте сделал глоток кофе, не отрывая от меня пронзительного взгляда. — Лоренцо пришел в себя. Показатели в норме. Моретти назвал это чудом. Я называю это профессионализмом.

Я медленно спустила ноги с дивана, чувствуя, как мышцы отзываются ноющей болью.
— Это не чудо. Это вовремя оказанная помощь. Если бы ваш врач не впадал в панику при виде сложной травмы, мне бы не пришлось вмешиваться.

— Мой врач хорош в том, для чего я его нанимал. Для всего остального, как оказалось, у меня есть ты.

Его слова резанули слух своей собственнической формулировкой. «У меня есть ты».
Я поднялась с дивана, машинально одергивая шелк пижамы.
— Мы должны прояснить одну вещь, Данте, — мой голос окреп, в нем зазвучала сталь, которую я сама от себя не ожидала. — Я спасла его не для вас. Я спасла его, потому что я врач. Моя работа — сохранять жизнь, вне зависимости от того, кому она принадлежит. Даже если этот человек — преступник.

Данте поставил чашку на мраморную столешницу. Звук получился резким, как выстрел. Он сцепил пальцы в замок и подался вперед.
— Жизнь — это не абсолютная величина, Бьянка. Это ресурс. Экономическая единица в системе моего мира, — его тон был ровным, лекторским, но от этой холодной философии по спине пробежал мороз. — Вчера ночью ты инвестировала свои навыки в мой актив. Лоренцо жив, значит, он продолжит приносить пользу семье. Ты думаешь, что руководствуешься высокой моралью? Клятвой Гиппократа? Нет. Ты просто сыграла по моим правилам, сама того не осознавая.

— Вы измеряете людей цифрами и пользой? — я подошла ближе к столу, чувствуя, как внутри закипает гнев, вытесняя страх. — Человеческая жизнь бесценна. Никакая экономика, никакие ваши мафиозные кодексы и долги не стоят того, чтобы молодой парень истекал кровью на мраморном полу! Вы монстр, если считаете иначе.

— Я реалист, Бьянка, — Данте встал. Он обогнул стол и медленно, словно хищник, загоняющий добычу, приблизился ко мне. Я заставила себя не отступать. — Твоя концепция безусловной ценности жизни работает только в стерильных палатах миланских клиник. Здесь, на юге, жизнь стоит ровно столько, сколько человек готов за нее отдать. Твой отец оценил твою жизнь в десять миллионов евро, когда решил украсть их у меня.

Удар был ниже пояса. Я резко вдохнула, словно меня ударили под дых.
— Не смейте говорить о моем отце, — прошипела я.

— Почему же? Это отличный пример твоей «бесценной» морали, — Данте остановился так близко, что я чувствовала тепло его тела. Его глаза, серые и холодные, как грозовое небо, смотрели прямо в мою душу. — Ты ненавидишь меня за жестокость. Ты осуждаешь то, как я веду дела. Но этой ночью, когда руки Моретти дрожали, ты не побежала к выходу. Ты шагнула в кровь по локти. Ты взяла на себя власть. В тебе есть эта тьма, Бьянка. Ты просто боишься признаться себе, что тебе понравилось быть богом на операционном столе.

— Это ложь! — я вскинула руку, желая оттолкнуть его, но он мгновенно перехватил мое запястье. Его пальцы сомкнулись на пульсе, который бился как сумасшедший.

— Ложь? — его голос понизился до бархатного, обволакивающего шепота. — Тогда почему ты сейчас не дрожишь? Почему смотришь мне в глаза, а не прячешь взгляд, как все остальные?

Мы стояли в непозволительной близости. Напряжение в воздухе можно было резать ножом. В его словах была ядовитая, отвратительная правда: я не боялась его в этот момент. Между нами вспыхнула искра странного, извращенного понимания. Два человека с совершенно разными моральными кодексами, столкнувшиеся лбами в эпицентре криминальной империи.

Я медленно высвободила свою руку из его хватки.
— Я не дрожу, потому что поняла главное, Дон Висконти, — я вздернула подбородок. — Вы можете контролировать этот город, вы можете купить или убить кого угодно. Но вчера ночью моя власть была сильнее вашей. Потому что я давала жизнь там, где вы могли принести только смерть.

С этими словами я развернулась и пошла к выходу из кабинета, оставляя его пиджак лежать на диване.
Данте не остановил меня. И эта тишина за моей спиной была красноречивее любых угроз.

Данте

Двери кабинета мягко закрылись за ней.
Данте остался стоять посреди комнаты, глядя на то место, где секунду назад стояла Бьянка Росси. В воздухе все еще витал едва уловимый аромат ее кожи — смесь миндаля, больничного антисептика и чего-то неуловимо женственного.
Он медленно сжал и разжал кулак той руки, которой только что держал ее запястье. Кожа горела.

«Вчера ночью моя власть была сильнее вашей».
Слова Бьянки эхом отбивались от стен его разума. Любого другого человека за подобную дерзость Маттео уже выносил бы в пластиковом мешке. Никто, ни один капо, ни один враг из Коза Ностры не смел разговаривать с Доном Каморры в таком тоне.

Но Данте не чувствовал гнева. К своему собственному, мрачному удивлению, он чувствовал предвкушение. Чистый, неразбавленный адреналин, который обычно появлялся только перед крупной сделкой или перестрелкой.
Он подошел к дивану, поднял свой пиджак и бросил его на кресло. В голове настойчиво всплывала картина из операционной: Бьянка, перепачканная кровью, с горящими яростью и решимостью глазами, раздающая приказы его головорезам. В тот момент она была не пленницей. Она была королевой. И его люди, звери, привыкшие подчиняться только силе и страху, подчинились ей беспрекословно.
Она была красивой смертью его холодного контроля.

Данте подошел к панорамному окну, глядя на просыпающийся Неаполь. Этот город принадлежал ему. Каждая улица, каждый порт. Он выстроил свою империю на крови, жестком своде неписаных правил и абсолютном расчете. В его системе координат не было места слабости, состраданию или привязанности. Люди были активами или угрозами.

Но Бьянка не поддавалась классификации.
Она стала вирусом, проникшим в его идеально отлаженную систему. Она бросала вызов его философии, противопоставляя его жестокой экономике выживания свой нерушимый кодекс врача. И самое паршивое заключалось в том, что она была права. Этой ночью его власть была бессильна. Его деньги и пистолеты не могли склеить разорванную плоть Лоренцо. Только ее маленькие, изящные руки оказались способны на это.

Данте налил себе на два пальца чистого виски и выпил залпом, обжигая горло.
Он вспомнил, как укрывал ее пиджаком. Как замер, глядя на ее спящее лицо, борясь с иррациональным желанием коснуться ее волос. Это была ошибка. Сентиментальность — это роскошь, за которую в его мире платят головой.
«Она просто долг её отца», — попытался он напомнить себе. «Вещь, которую ты забрал, чтобы восстановить справедливость и преподать урок».
Но ложь была слишком очевидной.

Бьянка Росси больше не была просто долгом. Она стремительно превращалась в наваждение. В опасную одержимость, которая пускала корни в его черной душе. Данте осознал, что хочет не просто сломать ее и подчинить своей воле. Это было бы слишком легко. Слишком скучно.
Он хотел, чтобы она сама шагнула во тьму. Хотел доказать ей, что ее стерильная мораль — лишь иллюзия, а ее место — здесь, рядом с ним, на вершине криминального Олимпа.

Данте Висконти не умел любить. В его лексиконе не было этого слова. Но он умел владеть. Абсолютно, безраздельно и до конца.
Он поставил пустой стакан на стол. Его взгляд потемнел, приобретя цвет мокрого асфальта.
Бьянка думала, что заключила сделку, спасши жизнь Лоренцо. Она не понимала, что эта ночь стала катализатором. Дьявол наконец-то разглядел потенциал в своей пленнице. И теперь игра пойдет по-крупному. Никаких поблажек. Никаких иллюзий. Он затянет ее в свою империю греха так глубоко, что пути назад к свету у нее больше не останется.

— Мы еще посмотрим, чья власть сильнее, piccola dottoressa (маленький доктор), — тихо произнес Данте в пустом кабинете, и на его губах заиграла холодная, хищная полуулыбка.