41

«Нельзя вернуться в прошлую жизнь, когда ты познала вкус абсолютной власти и тьмы».
Трек: Lana Del Rey — Gods & Monsters

Бьянка

Милан встретил меня густым, непроницаемым туманом, который полз по мокрым улицам, словно живое существо. Этот город всегда был для меня символом амбиций, бессонных ночей над учебниками по анатомии и запаха крепкого, горького эспрессо из автоматов. Но сегодня, глядя на него сквозь тонированное стекло арендованного представительского седана, я чувствовала лишь отстраненный холод.

Я приехала сюда тайно.
Дьявол Неаполя, мой муж, спал в нашей постели на вилле, когда я, словно воровка, выскользнула из спальни в предрассветных сумерках. Разумеется, «тайно» в моем нынешнем положении — понятие весьма условное. Я знала, что Маттео был в курсе. Я знала, что за моим автомобилем на почтительном расстоянии следует неприметный черный внедорожник с четырьмя лучшими стрелками Каморры. Но Данте не остановил меня. Он не стал задавать вопросов, когда я накануне вечером обмолвилась, что мне нужно на один день слетать на Север. Он слишком хорошо меня знал. Он понимал: чтобы двигаться дальше, мне нужно было посмотреть в глаза своему прошлому. Своему светлому, стерильному прошлому, которое я оставила позади.

Машина плавно затормозила у массивных ворот Policlinico di Milano — одной из старейших и крупнейших больниц города. Место, где я проходила ординатуру. Место, где я клялась спасать жизни, не делая различий между святым и грешником. Место, которое еще год назад было для меня всем миром.

— Подождите меня здесь, Карло, — тихо приказала я водителю, накидывая на плечи кашемировое пальто цвета графита от Loro Piana.

— Как прикажете, Донна Бьянка, — отозвался он, не поднимая глаз.

Я вышла в сырой миланский воздух. На мне не было никаких кричащих брендов, никаких бриллиантов, выдающих статус королевы преступного синдиката. Строгие черные брюки, водолазка, темные очки, скрывающие половину лица, и собранные в гладкий хвост волосы. Я выглядела как успешная, богатая женщина, приехавшая на консультацию. Никто в этой толпе снующих туда-сюда людей с зонтами не заподозрил бы во мне ту, кто еще несколько дней назад хладнокровно влила яд в глотку наемного убийцы и смотрела, как останавливается его сердце.

Мои туфли на невысоком каблуке беззвучно ступали по мокрому асфальту. Автоматические стеклянные двери приемного покоя разъехались с тихим шипением, и меня мгновенно окутало облако знакомых запахов.

Хлорка. Спирт. Йод. Застоявшийся запах человеческого страха и дешевого кофе.
Я остановилась у края холла, чувствуя, как внутри всё сжимается. Это было похоже на возвращение в дом детства, который оказался продан чужим людям. Всё на своих местах, но душа покинула эти стены. Я сняла солнцезащитные очки и позволила своим глазам привыкнуть к резкому, безжалостному флуоресцентному освещению, которое делало лица всех присутствующих болезненно-бледными.

Мимо меня с грохотом прокатили каталку. На ней лежал стонущий мужчина, его одежда была пропитана кровью.
— Травма грудной клетки! Давление падает, готовьте вторую операционную! — кричала молодая медсестра, на ходу вставляя катетер в вену пациента.

Год назад мое сердце забилось бы быстрее. Год назад в моей крови вскипел бы адреналин чистого, благородного толка. Я бы бросилась на помощь, мой мозг автоматически начал бы просчитывать дозировки адреналина и оценивать степень повреждения легких.

Но сейчас... сейчас я смотрела на это с абсолютной, пугающей отстраненностью. Я видела кровь, но она больше не вызывала у меня священного трепета. После того, как я видела реки крови, пролитые во имя власти; после того, как я своими руками зашивала раны людей, которые убивали десятками; после того, как я сама стала причиной смерти... эта суета казалась мне мелкой. Почти искусственной.

Я медленно пошла по коридору хирургического отделения. Мой взгляд скользил по выцветшим плакатам на стенах, призывающим к вакцинации, по облупившейся краске на плинтусах, по уставшим, серым лицам родственников, ожидающих новостей у дверей реанимации.
Это и был тот самый «свет». Тот правильный, законный, морально чистый мир, по которому, как я думала ночами в объятиях Данте, я должна была тосковать. Мир обычных людей. Мир тех, кто платит налоги, боится полиции и верит в справедливость.

Я подошла к ординаторской. Дверь была приоткрыта. Оттуда доносился приглушенный смех и звук закипающего чайника. Я прислонилась плечом к холодной кафельной стене, закрыла глаза и прислушалась к своим внутренним ощущениям.

Искала ли я здесь прощения? Хотела ли я убедиться, что всё еще могу быть одной из них — простой спасительницей жизней, Бьянкой Росси? Я прислушивалась к стуку своего сердца, ожидая почувствовать укол совести, сожаление о потерянной карьере блестящего нейрохирурга. Ожидала почувствовать слезы очищения.
Но внутри стояла абсолютная, звенящая тишина. Никакого сожаления. Никакой тоски. Лишь холодное, кристально ясное понимание: я переросла этот мир. Он стал для меня слишком маленьким, слишком тесным и невероятно скучным.

— Бьянка?..

Голос, прозвучавший совсем рядом, заставил меня открыть глаза.

В двух шагах от меня стоял доктор Лоренцо Феррари.
Мой бывший наставник, старший ординатор и человек, который когда-то казался мне эталоном профессионализма и мужской привлекательности. Когда-то давно, в прошлой жизни, я даже была немного влюблена в его усталую улыбку и то, как виртуозно он держал скальпель.

Сейчас он стоял передо мной с бумажным стаканчиком кофе в руке. На нем был измятый хирургический костюм со следами чьей-то засохшей крови на рукаве, бейджик криво висел на груди. Под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени — признак хронического недосыпа, который я так хорошо помнила по себе. Он выглядел постаревшим лет на пять, хотя прошел всего год.

— Боже мой... Бьянка Росси? Это действительно ты? — Лоренцо заморгал, словно не веря своим глазам. Его лицо озарилось искренней, неподдельной радостью.

Он шагнул ко мне, инстинктивно раскинув руки для объятий, но, натолкнувшись на мой спокойный, непроницаемый взгляд и ощутив ту невидимую ледяную стену, которой я теперь была окружена, неловко опустил их.

— Здравствуй, Лоренцо, — мой голос прозвучал ровно, мягко, но в нем не было той прежней студенческой восторженности. Это был голос Донны, снизошедшей до разговора с подчиненным.

— Ты... ты так изменилась, — он окинул меня быстрым взглядом, оценив и безупречную укладку, и ткань пальто, которая стоила больше, чем его зарплата за полгода. — Ты пропала! Год назад ты просто исчезла. Ни звонка, ни сообщения. Заведующий рвал и метал, ты была его лучшей ученицей. Мы думали, с тобой что-то случилось... ходили слухи из-за твоего отца...

Я слегка улыбнулась. Улыбка получилась вежливой, но не коснулась глаз.
— Обстоятельства изменились, Лоренцо. Мне пришлось срочно уехать на Юг. Семейные дела.

— Семейные? — он нахмурился, но тут же махнул рукой, из которой чуть не выплеснулся кофе. — Впрочем, неважно! Главное, что ты жива и выглядишь... потрясающе. Слушай, у меня есть пятнадцать минут до обхода. Пойдем в кафетерий? Я угощаю. У нас там, кстати, поставили новую кофемашину, кофе теперь чуть менее похож на мыльную воду.

Я могла бы отказаться. Могла бы развернуться и уйти, сохранив в его памяти образ загадочной исчезнувшей коллеги. Но мне нужен был этот разговор. Мне нужно было допить эту чашу до дна, чтобы убедиться в правильности своего диагноза.

— С удовольствием, Лоренцо, — кивнула я.

Кафетерий на цокольном этаже встретил нас гулом голосов, звоном дешевой посуды и запахом пережаренного масла. Мы сели за пластиковый столик у окна, выходящего на серую стену внутреннего двора. Лоренцо поставил передо мной картонный стаканчик с эспрессо.

Я взяла его тонкими пальцами. На моем правом безымянном пальце сверкнул огромный, безупречной чистоты бриллиант — обручальное кольцо Висконти. Взгляд Лоренцо мгновенно зацепился за камень, и его брови поползли вверх.

— Ты вышла замуж? — в его голосе промелькнуло разочарование, смешанное с удивлением.

— Да. За человека, который... обеспечил мне уверенность в завтрашнем дне, — я сделала маленький глоток кофе. Он был отвратительным. Горьким, пережженным и пустым. Как и всё вокруг.

— Рад за тебя, правда, — Лоренцо криво усмехнулся, потирая переносицу. — А я вот всё там же. Вчера дежурил сутки. Три ножевых из бедных кварталов, один инфаркт. Спасли не всех. Бюрократия душит, Бьянка. Ты не поверишь, что происходит. Администрация урезала финансирование хирургического отделения на пятнадцать процентов. Нам не хватает качественных шовных материалов. Приходится зашивать людей дешевыми нитками, которые рвутся. Я писал жалобы, ругался с главврачом, но это как стучать головой в бетонную стену.

Он говорил и говорил. О мелких интригах среди врачей, о несправедливости системы, о том, как он устал вытаскивать людей с того света за копейки, не получая даже благодарности.

Я сидела, идеально прямая, не прикасаясь к своей чашке, и слушала. Мой мозг, привыкший за последний год оперировать цифрами с девятью нулями, оценивать риски международных перевозок и планировать многоуровневые финансовые захваты, препарировал его слова с хирургической холодностью.

Лоренцо жаловался на урезанный бюджет. Если бы я захотела, я могла бы купить эту больницу целиком через подставные фонды «Sanitas Meridiana», уволить всё руководство в течение суток и заставить их молить о пощаде. Я могла бы закупить лучшее оборудование со всего мира просто по щелчку пальцев.

Лоренцо жаловался на ножевые ранения из трущоб. Я была той, кто отдавал приказы, после которых улицы Неаполя заливало кровью, а потом той, кто выстраивал новые больницы для лояльных нам людей.

Я смотрела в его уставшие, добрые глаза и понимала страшную, необратимую вещь.
Он был хорошим человеком. Настоящим врачом. Но он был бессилен. Его мир — мир закона, правил, профсоюзов и чистой совести — делал его жертвой. Он был заперт в клетке из собственных принципов. Он спасал одну жизнь, истекая потом в операционной, в то время как политики и корпорации (или такие, как Данте и я) решали судьбы тысяч одним росчерком пера.
«Свет», к которому я когда-то принадлежала, оказался иллюзией. Это была не сияющая вершина горы, это было вязкое, серое болото, где хорошие люди медленно тонули в собственной беспомощности.

— Знаешь, Бьянка, — Лоренцо вдруг подался вперед, его голос стал тише и интимнее. — Я часто думал о тебе. Мы все скучали. Твой талант... это редкость. Если твой муж... если твои дела на Юге не приносят тебе счастья, ты могла бы вернуться. Я поговорю с главврачом. Тебя возьмут обратно с руками и ногами. Ты создана для медицины. Ты создана спасать.

Его слова повисли в воздухе. В них была искренняя надежда. Он предлагал мне спасение. Возвращение в Эдем.
Я посмотрела на свои руки. Руки, которые когда-то дрожали от страха при виде пистолета. Руки, которые теперь не дрогнули, вливая яд в горло врага. Руки, которые управляли финансовой империей Каморры.

Я подняла взгляд на Лоренцо.
— Ты ошибаешься, Лоренцо, — мой голос был мягким, но в нем прозвучала сталь такой прочности, что хирург невольно отшатнулся. — Я не создана спасать. По крайней мере, не так, как это понимаешь ты.

— Что ты имеешь в виду? — он нахмурился, чувствуя исходящую от меня опасность, которую не мог объяснить рационально.

— Этот мир... — я обвела взглядом кафетерий, серые стены, уставших людей в халатах. — Он пресный, Лоренцо. В нем нет вкуса. В нем нет настоящей жизни, потому что в нем нет абсолютной свободы. Вы все играете по правилам, которые написали те, кто сам их никогда не соблюдает. Вы боретесь с симптомами, но никогда не добираетесь до самой болезни.

Лоренцо смотрел на меня с нарастающим непониманием и тревогой. Перед ним сидела не его студентка-отличница. Перед ним сидела хищница в идеальном костюме, глаза которой смотрели на него с высокомерной жалостью.

— Я не вернусь, — произнесла я, поднимаясь из-за стола. Я не стала допивать остывший, горький кофе. — Я нашла свое место. И там, где я нахожусь сейчас... финансирования всегда хватает.

Я достала из кармана пальто стодолларовую купюру и положила её на пластиковый стол рядом с его стаканчиком. Это было в десятки раз больше стоимости нашего кофе, но это был жест. Жест прощания с миром бедных, благородных спасителей.

— Прощай, Лоренцо. И спасибо тебе за всё, чему ты меня научил. Мне это... пригодилось.

Я развернулась и пошла к выходу. Спиной я чувствовала его потрясенный, непонимающий взгляд. Он звал меня: «Бьянка? Подожди!», но я не обернулась. Мои каблуки отбивали четкий, жесткий ритм по линолеуму, и с каждым шагом я чувствовала, как последние, тончайшие нити, связывающие меня с прошлой жизнью, рвутся с тихим, освобождающим звоном.

В этом была своя красивая смерть — смерть той наивной девочки, которой я когда-то была. Бьянка Росси, ординатор миланской клиники, официально скончалась в этот самый момент, среди запаха хлорки и дешевого кофе.
Она умерла, чтобы дать жизнь кому-то гораздо более страшному и могущественному.

***

Бьянка вышла из здания клиники. Холодный миланский туман ударил ей в лицо, но она не поежилась. Наоборот, она глубоко, полной грудью вдохнула сырой воздух, словно вынырнула из душного, затхлого подземелья на свободу.
Автоматические двери закрылись за ее спиной, отрезая её от мира сирен, клятв Гиппократа и бессмысленного самопожертвования.

Она спустилась по ступеням. На другой стороне улицы, прямо под раскидистым, голым платаном, припарковался не арендованный седан, на котором она приехала, а массивный, черный, бронированный внедорожник.

Стекло задней двери медленно опустилось.
В полумраке салона сидел Данте Висконти. Он не должен был быть здесь. Он должен был спать на их вилле в Неаполе, за сотни километров отсюда. Но Дьявол никогда не отпускал то, что принадлежало ему. И он никогда не позволял своей Королеве встречать своих демонов в одиночку.

Данте смотрел на нее своими темными, непроницаемыми глазами. В его взгляде не было упрека за ее побег. Там было только напряженное ожидание. Он ждал вердикта. Он знал, зачем она приехала сюда. Он знал, что этот визит в клинику был испытанием для ее души — последним тестом, который должен был показать, сломается ли она, захочет ли вернуться к свету, испугавшись собственной растущей жестокости.

Бьянка не остановилась в нерешительности.
Ее походка изменилась. Если по коридорам больницы она шла как призрак, отстраненно и холодно, то сейчас, направляясь к машине Данте, каждый ее шаг был наполнен хищной, уверенной грацией. Она шла к своему мужу, к своему королю, к эпицентру своей тьмы.

Дверь внедорожника распахнулась изнутри.
Бьянка села на заднее сиденье, и дверь мгновенно захлопнулась, отсекая шум улицы. В салоне пахло дорогим парфюмом Данте, запахом оружейной смазки и крепким табаком. Этот коктейль ароматов был для нее теперь роднее и притягательнее, чем любой свежий воздух.
Она сняла пальто, небрежно бросив его на соседнее сиденье.

Данте сидел неподвижно, не сводя с нее глаз. На нем была черная водолазка, обтягивающая широкую грудь, и темные брюки. Он выглядел как воплощение опасности и власти, запертое в тесном пространстве автомобиля.

— Ты проснулся раньше, чем я планировала, — произнесла Бьянка, и на ее губах появилась легкая, дерзкая полуулыбка.

— Я просыпаюсь в ту секунду, когда перестаю чувствовать твое тепло рядом, — низким, рокочущим голосом ответил Данте. Его взгляд скользнул по ее лицу, изучая каждую черточку, ища следы слез или сомнений. Не найдя их, он чуть прищурился. — Ты нашла то, что искала, mia regina? Ты попрощалась с ними?

Бьянка повернулась к нему. Расстояние между ними было ничтожным, атмосфера в салоне искрила от напряжения.
— Я искала призраков, Данте, — тихо сказала она, глядя прямо в его черные, как бездна, глаза. — Я думала, что часть меня всё еще живет там, среди тех белых халатов. Я думала, что этот мир света и морали... что он правильный. А мы — лишь искажение.

Пальцы Данте на подлокотнике слегка сжались. Он ждал. Это была точка невозврата. Момент истины, который определит всю их дальнейшую жизнь.
— И что ты поняла? — его голос стал еще тише, почти превратившись в опасный шепот.

Бьянка медленно подняла руку и коснулась щеки Данте. Ее пальцы скользнули по его легкой щетине, по жесткой линии челюсти. Кожа Данте отозвалась жаром на ее прикосновение. Он чуть подался навстречу ее руке, не отрывая взгляда от ее глаз.

— Я поняла, что их свет — это ложь, — произнесла Бьянка. Ее голос был твердым, наполненным абсолютной, пугающей ясностью. — Их мир серый, Данте. Он скучный, слабый и лицемерный. Они прячутся за правилами, потому что боятся взять ответственность за собственную силу. Они пьют горький кофе, спасают по одной жизни и думают, что меняют мир, пока этот мир пережевывает их и выплевывает.

Она придвинулась ближе. Теперь их разделяли считанные сантиметры.
— Я больше не хочу быть частью их серости, Данте. Я не хочу быть хорошей девочкой, спасающей всех подряд. Твоя тьма... — она провела большим пальцем по его нижней губе, наблюдая, как расширяются его зрачки. — Твоя тьма честнее. В ней есть власть. В ней есть вкус. И главное... в ней есть ты.

Данте тяжело выдохнул. Напряжение, державшее его тело, как натянутую струну, мгновенно лопнуло. Его глаза вспыхнули диким, собственническим, первобытным огнем. Он понял, что победил окончательно и бесповоротно. Каморра не просто поглотила Бьянку Росси. Бьянка Росси добровольно надела корону Преисподней.

— Значит, прощай, Милан? — хрипло спросил он, обхватывая ее талию своими большими, сильными руками и притягивая к себе так близко, что их грудные клетки соприкоснулись.

— Прощай, прошлая жизнь, — прошептала Бьянка прямо в его губы. — Я умерла для них. И в этой смерти была своя красота. А теперь... вези меня домой, в наш Ад.

Данте издал низкий, рычащий звук, полный абсолютного триумфа, и впился в ее губы поцелуем.
Это не был нежный поцелуй влюбленных. Это было столкновение двух стихий, скрепление кровного договора, печать на контракте с Дьяволом. Поцелуй был жестким, властным, отчаянным. Бьянка ответила с такой же яростью, зарываясь пальцами в его темные волосы. Она чувствовала вкус его власти, его опасности, его безумной, разрушительной любви к ней. И этот вкус был единственным наркотиком, который ей теперь был нужен.

Она окончательно, всей душой и телом, шагнула во тьму.

Данте оторвался от ее губ, тяжело дыша. Его глаза горели победой. Он нажал кнопку на интеркоме, связываясь с водителем в передней части салона.

— На аэродром, Карло, — бросил Данте, не сводя взгляда с раскрасневшегося лица своей жены. — Мы возвращаемся в Неаполь. Юг ждет свою Королеву.

Тяжелый внедорожник плавно тронулся с места, увозя их прочь от стерильных коридоров, от правильных решений и клятвы Гиппократа. Они ехали навстречу крови, власти и бессмертию. И впервые за всё это время Бьянка чувствовала себя абсолютно, пугающе цельной.