23

«Я выберу тебя. Даже если весь мир станет моим врагом».
Трек: Fleurie — Hurts Like Hell

Данте

В воздухе кабинета все еще витал едва уловимый шлейф дорогого сицилийского одеколона, смешанный с едким запахом гари от тушимых в пепельнице сигар. Посланник Фальчинелли ушел, оставив после себя не просто угрозу, а смертный приговор, скрепленный невидимой печатью Коза Ностры.

Я стоял у окна, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Каждое движение отзывалось резкой, пронзительной болью в груди — швы, наложенные Бьянкой, натянулись, словно готовы были лопнуть под напором бушующей внутри меня ярости. Алессандро думал, что привез мне выбор. Он думал, что мафиозный Дон, взвесив на весах легальный бизнес, порты Юга и жизни своих солдат, хладнокровно обменяет девчонку на спокойствие своей империи.
Какой же он идиот. Они все идиоты, если думают, что я могу отдать то, что принадлежит мне.

— Данте, ты понимаешь, что это значит? — голос Маттео нарушил могильную тишину кабинета.
Мой консильере стоял у стола, опираясь руками на его край, и его обычно спокойное, расчетливое лицо сейчас казалось высеченным из камня. — Это не просто стычка в порту. Это тотальная война. Если мы не отдадим Бьянку в течение сорока восьми часов, Сицилия ударит по нам всеми силами. Они поднимут свои связи в Риме, они перекроют нам каналы поставок, они зальют улицы Неаполя кровью наших людей. Каморра понесет колоссальные убытки. Старейшины на Совете... они сожрут тебя живьем, если узнают, что ты отказался от мира ради дочери шпиона.

Я медленно повернулся к нему. Мой взгляд, должно быть, был жутким, потому что Маттео инстинктивно выпрямился, напрягаясь всем телом.
— Пусть попробуют, — мой голос прозвучал как сухой хруст ломающихся костей. — Совет проглотил мою ложь о компромате, потому что они жадные и трусливые. Они будут сидеть в своих норах и ждать, пока я принесу им голову Фальчинелли. А что касается Сицилии... Они хотят войну? Они ее получат. Я не отдам им Бьянку, Маттео. Даже если небо рухнет на землю, она останется здесь.

— Данте, очнись! — Маттео сделал шаг вперед, его голос сорвался на опасный, глухой шепот. — Это дочь Франко Росси! Человека, который подставил тебя под пули! Она — ходячая мишень, и сейчас эта мишень тянет за собой на дно всю твою семью. Почему? Ради чего ты рискуешь всем, что мы строили годами? Неужели эта девчонка действительно лишила тебя разума?

Я подошел к столу, налил себе полный стакан бурбона и выпил его залпом, даже не поморщившись от того, как алкоголь обжег горло. В моей голове с бешеной скоростью проносились картинки: Бьянка в операционной, со скальпелем в дрожащих руках; Бьянка, плачущая над моей раной; Бьянка, отдавшаяся мне с такой неистовой, болезненной страстью, которая навсегда выжгла мое сердце.
Одержимость? Да. Безумие? Возможно. Но это была моя реальность.

— Мой разум чист как никогда, Маттео, — холодно ответил я, ставя пустой стакан на стол. — Фальчинелли не нужна просто девчонка. Если они готовы отдать порты ради нее, значит, старик Росси действительно знает нечто такое, что может уничтожить Коза Ностру. Или... — я прищурился, чувствуя, как внутри разгорается хищный азарт, — старик Фальчинелли имеет свои, личные виды на Бьянку. В любом случае, она — мой главный козырь. И я не выпускаю козыри из рук.

Я оперся ладонями о стол, нависая над картой Италии.
— Слушай мои приказы. Объявляй полную мобилизацию всех боевых групп. Поднимай ребят Марко и Луиджи, пусть перекроют все въезды в город. Каждый сицилиец, переступивший черту Кампании без моего ведома, должен исчезнуть. Усиль охрану периметра поместья втрое. Никаких звонков, никаких визитов. Мы превращаем этот дом в неприступную цитадель.

Маттео долго смотрел на меня, взвешивая мои слова. Он искал в моих глазах слабость, но находил там лишь абсолютную, непреклонную тьму. Наконец он тяжело вздохнул и приложил руку к груди.
— Будет сделано, Дон Данте. Но помни: если Сицилия начнет штурм, пути назад уже не будет. Мы либо сожжем их, либо сгорим сами.

— Мы никогда не сгораем, Маттео, — отрезал я. — Мы те, кто разжигает огонь. Иди.

Когда дверь за консильере закрылась, я остался один в полумраке кабинета. Тишина давила на барабанные перепонки. Мой взгляд невольно упал на потолок — туда, где этажом выше, за запертой дверью, находилась Бьянка. Она ненавидела меня, она презирала мир, в который я ее утащил, и сейчас она, скорее всего, проклинала день нашего знакомства.

Она думала, что заперта в комнате из-за моей жестокости. Она не знала, что эта комната — единственное место на планете, где ее жизнь все еще чего-то стоила.

Я медленно пошел к выходу, чувствуя, как с каждым шагом внутри меня зреет тяжелая, неизбежная необходимость. Пришло время сорвать все маски. Время ультиматумов подошло к концу, и она должна была узнать правду. Всю горькую, уродливую правду до самого конца.

Бьянка

Комната казалась мне склепом, облицованным золотом и шелком. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые портьеры, казался чужим, искусственным. Я сидела на подоконнике, обняв колени и уткнувшись в них подбородком. На прикроватном столике стоял нетронутый поднос с едой: изысканный суп давно покрылся тонкой пленкой, а свежий хлеб зачерствел. Я не прикасалась к еде уже вторые сутки. Это не было попыткой суицида — у меня, как у врача, было слишком много уважения к человеческой жизни. Это был мой единственный доступный бунт. Мой способ показать Дьяволу, что он может запереть мое тело, но он никогда не заставит меня подчиниться.

Мой разум блуждал в лабиринтах воспоминаний. Всего несколько месяцев назад я была лучшим хирургом в Милане. Моя жизнь была предсказуемой, чистой, наполненной запахом антисептиков и белизной больничных стен. А теперь? Теперь на моих руках была кровь убитого мной наемника. В моих мыслях — образ монстра, чьи прикосновения выжигали во мне все остатки прежней морали.

И самое страшное... мой отец. Человек, которого я боготворила, ради спасения которого я пошла на сделку с мафией, оказался лжецом. Шпионом Сицилии. Он не просто задолжал деньги — он использовал меня как разменную монету, оставив умирать в Неаполе, пока сам спасал свою шкуру.
От этих мыслей внутри все сжималось от невыносимой, тупой боли. Меня предали те, кому я верила больше всего.

Вдруг тишину разорвал резкий, сухой щелчок открывающегося замка. Я даже не вздрогнула. Я знала этот шаг. Тяжелый, уверенный, слегка неровный из-за ранения.

Дверь отворилась, и в комнату вошел Данте. Он выглядел ужасно, хотя по-прежнему сохранял свою пугающую, величественную осанку. Черный пиджак был расстегнут, галстук сбит набок, под глазами залегли глубокие тени, а на щеке темнела свежая царапина. От него пахло табачным дымом, порохом и дорогим алкоголем. Запах опасности. Запах войны.

Он остановился у двери, скрестив руки на груди, и его ледяные серые глаза впились в меня. Первым делом он бросил быстрый взгляд на нетронутый поднос с едой, и его губы сжались в тонкую линию.
— Ты решила уморить себя голодом, Бьянка? — его голос прозвучал низко, с опасной хрипотой. — Думаешь, если ты ослабнешь, я проявлю жалость и отпущу тебя?

Я медленно повернула голову, глядя на него со всем презрением, на которое была способна.
— Мне не нужна твоя жалость, Данте, — тихо, но твердо ответила я. — Я просто не хочу принимать ничего из рук человека, который запер меня здесь, как комнатную собачку, после всего, что произошло между нами. Ты получил то, что хотел. Ты разрушил мою гордость. Зачем ты пришел? Чтобы снова напомнить мне, что я твоя вещь?

Данте сделал несколько шагов вперед, сокращая расстояние между нами. Каждое его движение казалось мне угрозой, но я не шелохнулась. Он остановился в шаге от подоконника, наклонился и схватил меня за подбородок, заставляя смотреть прямо ему в глаза. Его пальцы были холодными и жесткими, как сталь.
— Если бы я считал тебя просто вещью, Бьянка, твоя голова уже сейчас лежала бы в картонной коробке на пути в Палермо, — процедил он, и в его глазах вспыхнул яростный, болезненный огонь.

Я нахмурилась, пытаясь вырваться из его хватки, но он лишь крепче сжал пальцы.
— О чем ты говоришь? Выпусти меня, мне больно!

— Больно? — Данте горько усмехнулся, но пальцы разжал, отступая на шаг. Он провел рукой по лицу, взъерошив темные волосы, и в этом жесте впервые промелькнула человеческая, искренняя усталость. — Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что происходит за пределами этой комнаты, Док. Ты сидишь здесь, изображаешь из себя мученицу и ненавидишь меня. А в это время мой Совет капореджиме требует твоей публичной казни. Они хотят вырезать тебе сердце во внутреннем дворе, чтобы доказать Сицилии, что Каморра не прощает предательства.

Мое сердце пропустило удар. Холодная волна страха прошлась по спине.
— Что?.. Почему?

— Потому что твой драгоценный отец — не просто вор, Бьянка, — Данте подошел к окну, глядя куда-то вдаль, и его профиль казался хищным, высеченным из мрамора. — Он шпион Коза Ностры. Он работал на Дона Фальчинелли. Он украл десять миллионов не для того, чтобы сбежать, а чтобы обескровить мою семью перед нападением. И теперь вся Каморра знает, что я держу у себя дочь человека, который едва не уничтожил наш клан. Для них ты — крыса. И по законам Омерты ты должна умереть.

Я пошатнулась, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я знала, что отец виновен, но масштаб его предательства... масштаб той бездны, в которую он меня столкнул, оглушил меня.

— Но это еще не все, — Данте повернулся ко мне, и его голос стал леденящим. — Час назад ко мне в кабинет приехал личный посланник Фальчинелли. Сицилия предложила мне ультиматум. Они готовы остановить войну. Они готовы вернуть мне контроль над южными портами и выплатить миллионы компенсации. Они предлагают абсолютный мир, Бьянка. Цена этого мира — ты.

Я затаила дыхание, глядя на него во все глаза. Комната словно сузилась до размеров клетки.
— Они... они хотят, чтобы ты вернул меня им? Зачем?

— Им плевать на твоего отца, им нужна ты, — Данте сделал шаг ко мне, нависая всем своим огромным, угрожающим телом. Его дыхание обжигало мою кожу. — Фальчинелли дал мне сорок восемь часов. Если я не отдам тебя, начнется война, которой Италия не видела последние тридцать лет. Война на выжженную землю. Моя империя против их империи. Ты понимаешь это, Бьянка? Из-за тебя одной может погибнуть половина Неаполя.

Я смотрела на него, и в моей голове крутилась только одна мысль. Логическая, страшная мысль.
— И... что ты ответил? — мой голос превратился в едва слышный шепот. — Ты отдашь меня им? Чтобы спасти свой бизнес? Чтобы спасти своих людей?

Данте смотрел на меня сверху вниз, и в его серых глазах, всегда таких холодных, я увидела нечто, от чего у меня перехватило дыхание. Это была не просто одержимость. Это была безумная, темная, всепоглощающая защита.

— Я сломал его послу шею и выбросил вон, — тихо, но с абсолютной, пугающей силой ответил Данте. — Я сказал, что они получат тебя только тогда, когда убьют меня. Война уже началась, Бьянка. И я развязал ее ради того, чтобы ты осталась здесь. Со мной.

Слова Данте ударили по мне с силой физического удара. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как рушится весь мой прежний мир, все мои представления о добре и зле.
Война. Настоящая, кровавая война мафиозных кланов. И причиной этой войны была я. Не деньги, не территории, а я — обычный врач, которая еще пару месяцев назад думала только о графике дежурств и историях болезней.

В моей голове наступила звенящая, страшная ясность. Я вспомнила своего отца. Вспомнила его мягкий голос, его вечные оправдания, его фальшивую заботу. Он всегда говорил, что делает все ради меня. После смерти мамы он был моим единственным якорем в жизни. И все это время... все это чертово время он был монстром хуже тех, кто сидел на нижнем этаже этого поместья. Данте хотя бы не скрывал своей жестокости. Он был честен в своем зле. А Франко Росси улыбался мне, пья содержал меня на деньги, пропитанные чужой кровью, и в итоге просто бросил меня на растерзание Дьяволу.

Отец сейчас на Сицилии. В безопасности. Рядом с Доном Фальчинелли. И он знает, что ради его возвращения Сицилия готова развязать войну. Он хочет вернуть меня? Нет. Франко Росси не испытывает родительской любви. Если Фальчинелли так отчаянно нуждается во мне, значит, отец снова использует меня как пешку в своей грязной игре. Он разрушил мою жизнь. Он растоптал мое будущее в больнице Милана, он сделал меня соучастницей убийства, он превратил меня в трофей мафии. Он стер Бьянку Росси, честного врача, с лица земли.

Я посмотрела на Данте. Он стоял передо мной — тяжело дышащий, бледный от боли, с незажившими ранами, которые я сама зашивала. Он был чудовищем, похитившим меня. Он был человеком, который заставлял меня смотреть на пытки и подчиняться его правилам. Но в этот самый момент, когда весь его клан требовал моей крови, когда враги предлагали ему мир и богатство в обмен на мою голову... он выбрал войну. Он выбрал защищать меня, даже если для этого ему придется сжечь собственную империю.
Это был стокгольмский синдром? Или это была суровая, извращенная реальность этого темного мира, где безопасность можно найти только за спиной самого сильного хищника?

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри меня что-то окончательно ломается. Прошлое умерло. Милан умер. Белые халаты и Клятва Гиппократа больше не имели значения. Здесь, во тьме Неаполя, действовали другие законы. И если мне суждено быть частью этой империи греха, я больше не буду жертвой.

Я сделала шаг вперед, сокращая то мизерное расстояние, что оставалось между нами. Данте напрягся, его глаза сузились, ожидая от меня истерики, слез или удара. Но вместо этого я протянула руку и медленно положила ладонь на его грудь — прямо туда, где под тканью костюма билось его бешеное, раненое сердце.

— Бьянка... — его голос прозвучал предостерегающе, низко.

— Замолчи, Данте. Просто замолчи и послушай меня, — я подняла на него взгляд, и в нем больше не было страха. В нем была холодная, ледяная решимость, которую я переняла у него самого. — Мой отец... Франко Росси... умер для меня. В тот момент, когда он оставил меня на той парковке в Милане, он перестал быть моим отцом. Он разрушил мою жизнь, он использовал меня как щит. И если он думает, что сицилийцы могут просто прийти и забрать меня, как вещь... он ошибается.

Данте замер, вслушиваясь в каждое мое слово. Его ладонь легла поверх моей, прижимая ее к своей груди с такой силой, что мне показалось, наши кости сейчас срастутся.
— Что ты хочешь сказать, Док? — тихо спросил он, и в его голосе промелькнула опасная, гипнотическая нота.

— Я хочу сказать, что я не вернусь к нему. Я не пойду к Фальчинелли. Я не стану разменной монетой для Сицилии, — я сделала еще один шаг, так что наши тела практически соприкоснулись. Я чувствовала тепло, исходящее от него, чувствовала его собственническую, дикую энергию. — Ты сказал, что твой Совет требует моей крови? Ты сказал, что Сицилия объявила войну? Хорошо. Пусть будет война. Но я остаюсь здесь. С тобой. В этом доме.

Глаза Данте расширились. На долю секунды на его лице отразилось подлинное, неподдельное изумление, которое тут же сменилось хищным, триумфальным восторгом. Он обхватил мое лицо обеими руками, пальцы зарылись в мои волосы, наклоняя мою голову назад.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь, Бьянка? — его голос вибрировал от сдерживаемой страсти и первобытной силы. — Я предупреждал тебя и скажу заново. Если ты останешься со мной, пути назад не будет. Ты никогда не вернешься в свою чистую больницу. Ты навсегда станешь частью этой тьмы. Ты будешь носить мое имя, ты будешь делить со мной мои грехи и мою кровь. Ты готова к этому?

Я смотрела в его серые глаза, в которых отражалось мое собственное отражение — уже не испуганной девочки из Милана, а женщины, которая приняла свою судьбу.
— Я готова, Данте, — твердо ответила я. — Научи меня выживать в твоем аду.

Данте издал низкий, гортанный звук, похожий на рык победоносного зверя, и обрушился на мои губы поцелуем. Это не было нежностью. Это было скрепление пакта, клятва на крови, которая связала нас крепче любых законов. Его поцелуй был яростным, собственническим, требующим полной, безоговорочной сдачи. И я сдавалась, отвечая ему с той же силой, запуская пальцы в его волосы и напрочь забывая о том, что за стенами этой комнаты весь мир летел в бездну.