7
«В мире, где всё продается, искренний взгляд дороже всех драгоценностей».
Трек: Lana Del Rey — Young and Beautiful
Данте
Неаполь под моими окнами всегда напоминал мне растревоженный муравейник. С высоты пентхауса люди казались крошечными, их жалкие жизни — незначительными, а их проблемы — легко решаемыми с помощью правильного количества свинца или евро. Но сегодня мой взгляд раз за разом возвращался не к панораме залива, а к закрытой двери в дальнем конце коридора.
Бьянка Росси.
Девчонка, которая должна была стать лишь разменной монетой, очередной цифрой в бухгалтерской книге моих убытков, переписала правила игры за одну ночь. Я все еще чувствовал запах антисептика и запекшейся крови, который въелся в кожу моего кабинета. Я видел, как она стояла в операционной — бледная, хрупкая, но с глазами, в которых горело пламя такой силы, что перед ней преклонили колени мои самые преданные псы. Она не просто спасла Лоренцо. Она совершила нечто гораздо более опасное — она заставила меня сомневаться в собственной непогрешимости.
Ее утренние слова все еще звенели в моих ушах: «Вчера ночью моя власть была сильнее вашей».
Я усмехнулся, делая глоток крепкого эспрессо. Дерзкая. Гордая. Она думает, что её клятва Гиппократа — это щит, способный защитить её от меня. Она наивно полагает, что мир делится на черное и белое, на тех, кто спасает, и тех, кто убивает. Пришло время разрушить эту иллюзию раз и навсегда.
Сегодня вечером состоится ежегодный благотворительный вечер Galà della Camorra в палаццо Донн'Анна. Официально — это сбор средств для детских онкологических центров Неаполя, организованный благопристойными меценатами. Неофициально — это теневой совет всей Южной Италии. Там будут все: продажные судьи, сенаторы, кардиналы, готовые отпускать грехи за правильный процент, и, конечно же, мои капо. Там будут и те, кто дышит мне в спину, выжидая малейшего проявления слабости.
После вчерашней засады на портовом складе в воздухе отчетливо пахло бунтом. Сицилийцы прощупывали мои границы, а старые консильере внутри моего собственного клана шептались, что Данте Висконти стал слишком мягким, раз позволяет какому-то мелкому бухгалтеру Франко Росси украсть десять миллионов.
Мне нужен был сильный, сокрушительный ход. И Бьянка станет его ключевой фигурой.
Я покажу им всем свою добычу. Дочь предателя, которая теперь служит мне. Ослепительный, бесценный трофей, который я не просто забрал в счет долга, а подчинил себе. Когда они увидят её рядом со мной — не в кандалах, а сияющую, недосягаемую и принадлежащую только мне, — любые вопросы о моей слабости отпадут сами собой. Это будет триумф. Мой личный манифест абсолютной власти.
Я поднялся из-за стола, поправил манжеты рубашки и взял со стола плоскую черную коробку из плотного картона, перевязанную шелковой лентой цвета спелой вишни. Тяжелые шаги беззвучно тонули в ворсе дорогого ковра, пока я шел к её комнате.
Я открыл дверь без стука. В моем доме нет замков для меня.
Бьянка сидела у окна, поджав под себя ноги. На ней был простой серый свитер, который казался слишком большим для её тонких плеч, и джинсы. Она выглядела такой чужой в этой роскошной спальне, такой неуместной. Но стоило ей услышать шорох двери, как она мгновенно подобралась. Взгляд её темных глаз стал острым, как скальпель. Никакого страха. Только холодное, сосредоточенное презрение. Это радовало меня больше, чем я готов был признать.
— Ты не стучишь, Дон Висконти, — холодно заметила она, даже не сделав попытки подняться.
— В своем доме я не гость, Бьянка, — я прошел вглубь комнаты и опустил коробку на кровать. — У тебя есть три часа, чтобы привести себя в порядок. Сегодня вечером мы выходим в свет.
Она перевела взгляд с коробки на меня, и на её губах появилась горькая, насмешливая улыбка.
— Выход в свет? Ты решил показать свою пленницу обществу? Хочешь, чтобы я подыграла тебе в твоих мафиозных играх?
— Это не просьба, Бьянка. Это приказ, — я сделал шаг ближе, сокращая расстояние между нами.
Атмосфера в комнате мгновенно сгустилась, воздух стал тяжелым. — Сегодня ты наденешь то, что лежит в этой коробке. Ты будешь стоять рядом со мной, держать меня под руку и улыбаться так, словно находиться рядом с Дьяволом Неаполя — это величайшая честь в твоей жизни.
— А если я откажусь? — она резко встала, вздернув подбородок. Ее грудь тяжело вздымалась под тканью свитера. — Что ты сделаешь? Снова заставишь меня смотреть на пытки? Или заперешь в подвале?
Я сократил дистанцию до минимума, заставляя её задрать голову, чтобы смотреть мне в глаза. Я чувствовал тепло, исходящее от её тела, и едва заметный аромат лавандового мыла.
— Если ты откажешься, Бьянка, — тихо, почти ласково произнес я, протягивая руку и медленно проводя тыльной стороной пальцев по её нежной щеке, чувствуя, как она вздрагивает от этого прикосновения, — то доктор Моретти прямо сейчас отключит Лоренцо от аппаратов жизнеобеспечения. Парень, которого ты так героически вытаскивала с того света всю ночь, умрет в течение десяти минут. И его кровь будет не на моих руках. Она будет на твоем упрямстве.
Бьянка побледнела. Ее зрачки расширились, отражая мою собственную темную фигуру. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли у неё в горле. В её глазах промелькнула целая буря эмоций: ярость, бессилие, осознание поражения и... та самая дикая, первобытная ненависть, которая заставляла мою кровь бежать быстрее.
— Ты чудовище, — прошептала она.
— Я Дон Каморры, дорогая. Чудовище — это лишь мягкая версия моего титула, — я убрал руку от её лица и сделал шаг назад, возвращая себе холодную маску безразличия. — Коробка на кровати. Стилисты будут здесь через полчаса. Сделай так, чтобы я остался доволен результатом.
Я развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Мое сердце билось ровно, но внутри разгорался пожар. Эта девчонка была ядом. Но я всегда любил опасные дозы.
Бьянка
Когда за Данте закрылась дверь, я почувствовала, как у меня подкосились колени. Я опустилась на край кровати, глядя на черную коробку с шелковой лентой так, словно в ней лежала бомба. И в каком-то смысле так оно и было.
Он поймал меня. Снова. Использовал мою собственную эмпатию, мою профессию и жизнь спасенного мной парня как рычаг давления. «Если ты откажешься, Лоренцо умрет». Эти слова выжгли во мне последние остатки надежды на то, что в Данте Висконти осталось хоть что-то человеческое. Он был расчетливым, безжалостным манипулятором, который видел людей лишь как пешки на своей шахматной доске.
И сейчас он двигал мою фигуру туда, куда ему было нужно.
Ровно через тридцать минут в комнату без стука вошли трое. Две женщины и один мужчина — все с каменными лицами, в строгих черных костюмах. Они не поздоровались, не спросили моего имени. Они просто начали работать. Меня усадили перед зеркалом, и начался процесс, который больше напоминал подготовку дорогого экспоната к выставке, чем сборы на вечер.
Мои волосы сушили, укладывали крупными, тяжелыми волнами, которые каскадом рассыпались по плечам. На лицо наносили слои косметики: идеальный тон, скрывший тени под глазами от бессонной ночи, резкие стрелки, сделавшие мой взгляд пугающе хищным, и, наконец, помада. Глубокий, матовый цвет спелой вишни. Цвет запекшейся крови.
Когда пришло время надевать платье, одна из женщин бережно извлекла его из коробки.
Шелк зашуршал, расправляясь в её руках. Это было платье глубокого алого цвета — оттенка, который кричал о страсти, опасности и грехе. Когда я надела его, то поняла, почему Данте выбрал именно этот фасон. Платье сидело как вторая кожа, облегая мои бедра и талию с точностью хирургического бандажа. Спереди оно было абсолютно закрытым — глухой высокий ворот под горло, длинные узкие рукава. Но стоило мне повернуться спиной к зеркалу, как у меня перехватило дыхание.
Вырез сзади был экстремальным. Он начинался от шеи и заканчивался у самой поясницы, обнажая бледную кожу моей спины. Тонкие шелковые бретели крест-накрест перетягивали лопатки, подчеркивая хрупкость моей фигуры. Я выглядела ослепительно. И в то же время — абсолютно раздетой. Беззащитной перед чужими взглядами.
— Готово, синьорина, — тихо сказала одна из женщин, отступая назад.
Они собрали свои инструменты и бесшумно исчезли, оставив меня наедине с моим отражением.
Я смотрела на женщину в зеркале и не узнавала её. Куда делась Бьянка Росси, которая носила свободные медицинские пижамы, завязывала волосы в небрежный пучок и думала только о кардиограммах и швах? Эта женщина в зеркале была творением Данте Висконти. Его идеальной игрушкой. Его трофеем.
Внезапный шорох заставил меня вздрогнуть. В зеркале, прямо за моей спиной, появилось его отражение.
Данте. Он переоделся в классический черный смокинг, который сидел на нем безупречно. Белоснежная рубашка подчеркивала бронзовый загар его лица, а бабочка завершала образ аристократа. Но под этой дорогой оберткой все равно угадывался зверь — по широкому развороту плеч, по хищной, бесшумной походке, по тому, как опасно сузились его глаза, когда он посмотрел на меня.
Он медленно сократил расстояние между нами, пока не встал почти вплотную. Я видела в зеркале, как его взгляд скользнул по моей фигуре — сверху вниз, задерживаясь на талии, бедрах, а затем переместился на обнаженную спину. Моя кожа мгновенно покрылась гусиной кожей от этого тяжелого, собственнического взгляда. Мне казалось, что он прикасается ко мне физически.
— Ты выглядишь... чертовски великолепно, Бьянка, — его голос прозвучал низко, с хриплыми нотками, от которых внутри меня что-то предательски дрогнуло.
Он достал из кармана бархатную коробочку и открыл её. Внутри на черной подушечке лежало колье. Тонкая платиновая нить с огромным, каплевидным рубином в самом центре. Камень горел в свете ламп, словно капля свежей крови.
— Подними волосы, — тихо скомандовал он.
Я замялась на секунду, но его взгляд не оставлял выбора. Я подняла тяжелые пряди волос вверх, обнажая шею и плечи.
Данте шагнул еще ближе, так что я почувствовала грудью тепло его тела сквозь тонкий шелк своего платья. Его руки — большие, сильные, с легкими шрамами на костяшках — коснулись моей шеи. Этот контраст между его горячей, слегка шероховатой кожей и моим холодным телом заставил меня затаить дыхание. Его пальцы медленно застегнули замок колье на моей шее. Но он не убрал руки.
Его ладони медленно скользнули вниз, по моим плечам, а затем — по обнаженной спине. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но оно обжигало сильнее огня. Я видела в зеркале, как его глаза потемнели, превратившись в два грозовых облака. Он наклонился к моему уху, и его горячее дыхание коснулось моей кожи.
— Сегодня вечером на тебя будут смотреть все мужчины в зале, — прошептал он, и в его голосе послышалось глухое, опасное рычание. — Они будут раздевать тебя глазами. Будут желать тебя. Но помни, Бьянка... ты принадлежишь мне. Каждый сантиметр твоей кожи, каждый твой вдох. Если кто-то попытается прикоснуться к тебе — я убью его прямо там. Ты поняла меня?
Мое сердце колотилось в груди, как сумасшедшее. Напряжение между нами достигло такого предела, что, казалось, в воздухе вот-вот посыплются искры. Я ненавидела его. Ненавидела за то, что он делает со мной, за то, как подчиняет себе мое тело и разум. Но в то же время я не могла отрицать эту странную, пугающую силу, которая притягивала меня к нему вопреки всякой логике.
— Я не твоя вещь, Данте, — хрипло ответила я, глядя на его отражение.
— Ошибаешься, дорогая, — его губы скользнули по моей шее, едва касаясь кожи, вызывая у меня невольный вздох. — Сегодня ты — мой самый дорогой трофей. И весь Неаполь узнает об этом.
Он отпустил меня так же внезапно, как и прижал к себе. Словно ничего не произошло, он поправил лацканы своего смокинга и протянул мне руку, согнутую в локте.
— Идем. Наше шоу начинается.
***
Палаццо Донн'Анна, величественное и мрачное здание, стоявшее на самом краю скалы у Неаполитанского залива, сегодня сияло тысячами огней. Звуки скрипок и виолончелей доносились сквозь открытые окна, смешиваясь с шумом прибоя. Дорогие автомобили — Феррари, Ламборгини, Майбахи — выстроились в длинную очередь перед парадным входом.
Когда наш бронированный внедорожник остановился у красной дорожки, Маттео, шедший впереди как начальник охраны, первым покинул машину, сканируя толпу профессиональным взглядом. Затем дверь открылась перед нами.
Данте вышел первым, сразу же поворачиваясь ко мне и протягивая руку. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и вложила свои пальцы в его ладонь. Его хватка была железной, но аккуратной. Он потянул меня на себя, заставляя сделать шаг на дорожку под прицел сотен взглядов и вспышек камер журналистов, которым разрешили снимать гостей снаружи.
Мы вошли в главный бальный зал.
Интерьер палаццо поражал своим великолепием: высокие сводчатые потолки, украшенные золотом и фресками XVII века, огромные хрустальные люстры, отражающиеся в идеально отполированном мраморном полу. Вдоль стен стояли столы, ломившиеся от изысканных закусок и пирамид из бокалов с шампанским.
Но атмосфера здесь была удушающей. За масками благопристойности, за дорогими смокингами и вечерними платьями скрывались настоящие монстры. Бьянка видела это по их глазам — холодным, расчетливым, лишенным каких-либо эмоций. Это был бал хищников Неаполя.
Стоило нам сделать несколько шагов внутрь зала, как музыка, казалось, стала тише, а разговоры вокруг начали затихать. Люди расступались перед Данте, склоняя головы в знак уважения или страха. Но их взгляды мгновенно перемещались на меня.
Шепотки поползли по залу, как змеи по сухой траве.
— Это дочь Франко Росси?..
— Та самая девчонка из Милана?..
— Висконти забрал её в счет долга... Выглядит потрясающе...
Я чувствовала себя мишенью под перекрестным огнем сотен глаз. Моя обнаженная спина словно горела под их оценивающими взглядами. Данте, заметив мое напряжение, плавно перевел руку с моей ладони на мою талию, прижимая меня к себе еще ближе, демонстрируя всем присутствующим свою абсолютную власть над ситуацией.
— Держись уверенно, Бьянка, — не разжимая губ, тихо произнес он. — Ты королева этого вечера, даже если твоя корона сделана из шипов.
К нам подошел немолодой мужчина с седыми висками и лицом, испещренным глубокими морщинами — Дон Пьетро, один из старейших капо Каморры, который, по слухам, тайно симпатизировал сицилийцам и считал Данте выскочкой.
— Дон Висконти, — Пьетро слегка склонил голову, но его взгляд был полон яда. — Прекрасный вечер. Рад видеть, что вчерашние... неприятности в порту не испортили вам настроение.
— Мелкие пакости крыс никогда не портят мне аппетит, Пьетро, — ровным, ледяным тоном ответил Данте, глядя на старика сверху вниз. — Крыс травят быстро и без лишнего шума.
Дон Пьетро прищурился, а затем его взгляд переместился на меня. Он бесстыдно оглядел меня с ног до головы, задержавшись на глубоком вырезе платья, и на его лице появилась плотоядная усмешка.
— А это, надо полагать, та самая компенсация за десять миллионов? Дочь нашего дорогого беглеца Франко? — Пьетро сделал шаг ближе, протягивая руку, словно собирался коснуться моего плеча. — Должен признать, у вашего отца был отличный вкус, Дон Висконти. Такая редкая роза... Быть может, когда вы наиграетесь, мы сможем обсудить цену переуступки этого долга?
В зале мгновенно воцарилась гробовая тишина. Музыка продолжала играть, но все разговоры вокруг нас прекратились. Люди замерли, ожидая реакции.
Я почувствовала, как тело Данте превратилось в натянутую струну. Воздух вокруг нас буквально заискрил от смертельной опасности. В следующую секунду произошло то, чего никто не ожидал.
Данте сделал молниеносное движение. Его рука перехватила запястье Дона Пьетро до того, как тот успел коснуться моей кожи. Раздался глухой, отчетливый хруст сжимаемых суставов. Старик побелел, его глаза расширились от боли, но он сдержал крик, чтобы не потерять лицо перед толпой.
Данте притянул Пьетро к себе вплотную, так что их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.
— Слушай меня внимательно, старик, — голос Данте был тихим, но от его вибрации у меня заложило уши. Это был голос палача, зачитывающего приговор. — Эта женщина — Бьянка Росси. Она не продается. Она не отдается в аренду. Она не обсуждается. Она — моя собственность. Если твои грязные глаза еще раз опустятся ниже её лица, или если ты хотя бы мысленно допустишь возможность прикоснуться к ней... я лично скормлю тебя свиньям на твоей ферме в Казерте. И поверь, никто не станет тебя искать.
Данте резко оттолкнул руку старика. Пьетро покачнулся, ухватился за край стола, тяжело дыша и прижимая поврежденное запястье к груди. В его глазах плескалась дикая смесь ярости и смертельного страха.
Данте повернулся ко мне, обнимая меня за талию с такой силой, что я буквально почувствовала его сердцебиение сквозь наши одежды. Он обвел взглядом замерший зал. Каждого капо, каждого продажного чиновника, каждого врага.
— Для всех присутствующих, — громко, четко произнес он, и его голос разнесся под сводами палаццо Донн'Анна. — Бьянка Росси находится под моей личной опекой и защитой. Любое действие против неё, любой косой взгляд или неуважительное слово будут расценены как объявление войны лично мне. Надеюсь, мы друг друга поняли.
Толпа безмолвно закивала. Никто не посмел возразить Дьяволу Неаполя.
Я стояла рядом с ним, чувствуя, как внутри меня все переворачивается. Он защитил меня. Жестоко, властно, страшно. Но эта защита не принесла мне облегчения. Я поняла, что Данте только что сделал то, от чего уже нельзя было отмыться.
Он не просто защитил меня от похотливого взгляда старого мафиози. Он публично наложил на меня свое клеймо. Теперь для всего теневого мира Италии я была не просто пленницей Франко Росси.
Я была женщиной Данте Висконти. Частью его Империи Греха. И этот капкан захлопнулся на моей шее с глухим, окончательным стуком.