38

«Наши шрамы — это не метки боли. Это доказательство того, что мы победили».
Трек: Kodaline — All I Want

Бьянка

Кошмар накатил удушливой, густой волной, пахнущей гарью, старой кровью и сырым камнем.
Я снова была там, в подвалах «Виллы Аврора». Каменные своды давили на плечи, а в ушах стоял оглушительный, пронзительный визг рикошетящих пуль. Я видела перекошенное от первобытного ужаса и ярости лицо моего отца, Франко Росси. Я чувствовала тяжесть рукояти стилета в своей ладони — металл казался раскаленным, обжигающим кожу до самых костей. А потом — звук рвущейся плоти, влажный хруст и горячий, липкий фонтан артериальной крови, брызнувший мне прямо в лицо.

— Нет... нет, прошу... — сорвалось с моих губ.

Я задохнулась, судорожно хватая ртом воздух, словно вынырнула из ледяной воды, и резко села на кровати. Мое сердце билось о ребра с такой неистовой силой, что казалось, вот-вот проломит грудную клетку. По лицу катились холодные капли пота, смешиваясь со слезами, которых я даже не замечала. Тело била крупная, неконтролируемая дрожь, от которой звенели зубы.

— Бьянка. Я здесь. Я держу тебя.

Глубокий, бархатистый голос, вибрирующий спокойствием и абсолютной властью над реальностью, прорезал пелену моего панического страха.

Большие, мозолистые ладони легли на мои дрожащие плечи. Меня мягко, но непреклонно потянули назад, пока моя спина не прижалась к широкой, горячей груди. Крепкие руки обвили мою талию, прижимая к себе, создавая живой, непробиваемый щит между мной и призраками прошлого.

Я судорожно выдохнула, впиваясь ногтями в предплечья Данте. От него пахло сандаловым деревом, чистым бельем и тем едва уловимым мускусом, который всегда действовал на мою нервную систему безотказнее любого транквилизатора.
— Тише, моя Королева... Тише, мое сердце. Это просто сон. Пепел остался на Сицилии. Мы дома, — его губы касались моего виска, оставляя легкие, невесомые поцелуи, пока он медленно раскачивался вместе со мной, убаюкивая, как испуганного ребенка.

Я открыла глаза. Спальня пентхауса была погружена в предрассветный полумрак. За огромными панорамными окнами Неаполь спал под плотной пеленой осеннего дождя. Капли монотонно и успокаивающе барабанили по толстому стеклу, смывая грязь с крыш города. В камине тлели багровые угли, отбрасывая мягкие янтарные блики на дубовый паркет и смятые шелковые простыни.

Данте не спал. Я поняла это по его ровному дыханию и тому, как быстро он среагировал. С тех пор как мы вернулись с Сицилии и подавили мятеж капитанов, он взял за правило бодрствовать в самые темные часы ночи — время, когда ПТСР накрывал меня с наибольшей силой. Дьявол Неаполя, человек, который одним взглядом мог заставить поседеть самых жестоких убийц Италии, превратился в моего личного стража снов.

— Я снова видела его, Данте, — прошептала я, мой голос срывался от подступившего кома в горле. — Я видела кровь на своих руках. Она не смывается. Сколько бы я ни терла... она всё равно там.
Данте мягко развернул меня к себе лицом. В полумраке его глаза — темные, бездонные, обычно холодные и расчетливые — сейчас светились такой всепоглощающей нежностью и состраданием, что у меня перехватило дыхание. Эту сторону Дона Висконти не видел никто во всем мире. Ни его ближайший друг Маттео, ни его преданные солдаты, ни тем более враги. Это была его самая сокровенная тайна, его обнаженная душа, которую он доверил только мне.

Он взял мои дрожащие ладони в свои руки. Поднес их к своему лицу и медленно, с благоговением поцеловал каждый мой палец. Сначала правую руку. Затем левую.
— Твои руки чисты, Бьянка, — его шепот был похож на заклинание, призванное изгнать моих демонов. — На них нет грязи. На них есть только спасение.

Он аккуратно откинул спутанные пряди моих темных волос с моего влажного лба. Его пальцы скользнули по моей щеке, по линии челюсти, а затем спустились к ключице.
— Шрамы не делают нас чудовищами, моя любовь, — продолжил Данте, его голос струился мягко, проникая в самое сердце. Он сбросил с себя легкое одеяло, обнажив свой торс.

В неверном свете тлеющих углей его тело казалось картой, на которой была записана вся жестокая история его жизни. Глубокий, неровный рубец от ножевого ранения под ребрами. Круглые, побелевшие следы от пуль на плече и боку. И свежие, еще багровые полосы заживающей плоти — память о нашем сицилийском аду.

Данте взял мою руку и приложил ее к своей груди, туда, где под толщей мышц ровно и мощно билось его сердце.
— Посмотри на меня, Бьянка. Я состою из шрамов. Вся моя жизнь — это насилие, боль и потери. Когда я встретил тебя, я был мертвецом, который просто продолжал дышать. Но ты прикоснулась ко мне своими руками — этими самыми руками, которые ты сейчас проклинаешь, — и вдохнула в меня жизнь. Ты сшила меня заново. Не только мое тело, но и мою душу.

Слезы покатились по моим щекам, но это больше не были слезы паники. Это были слезы очищения.

— Ты винишь себя за то, что защищалась, — Данте подвинулся ближе, обхватывая мое лицо обеими руками. — Ты винишь себя за то, что стала сильной в мире, который хотел тебя сломать. Но искусство выживания — это искусство носить свои шрамы с гордостью. Твой отец был болезнью. Ты сделала надрез, чтобы вырезать опухоль и спасти себя. Спасти нас. В этом нет греха, доктор Росси. В этом есть только высшая справедливость.

Его слова действовали как идеальный антисептик на воспаленную рану моего сознания. Дрожь в теле начала утихать. Я смотрела в его глаза и видела в них свое отражение — не испуганной, сломленной девочки, а женщины, которая прошла через огонь и выковала в нем свою собственную сталь.
Я подалась вперед и прижалась губами к его шраму на ключице, затем к свежему рубцу от пули на плече. Данте тяжело выдохнул, зарываясь пальцами в мои волосы. Мы слились в долгом, исцеляющем поцелуе. В нем не было дикой, отчаянной страсти, как в ту ночь в вертолете. В нем была глубокая, безграничная преданность, тихая гавань, в которой два израненных зверя наконец-то нашли свой покой.

— Давай вставать, — тихо произнес Данте, отстраняясь и целуя меня в нос. — Я приготовлю тебе кофе. И мы посидим у окна. Дождь сегодня смывает все грехи Неаполя.

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть, давившая на грудь последние несколько недель, наконец-то начинает растворяться в утреннем тумане.

***

Через полчаса они сидели на пушистом кашемировом ковре прямо у огромного панорамного окна в гостиной.
Рассвет только начал окрашивать тяжелые свинцовые тучи над Везувием в холодные сизо-розовые тона. Дождь продолжал лить, стекая по стеклу причудливыми, извилистыми ручейками. В гостиной было тепло и уютно. Пахло свежесваренным эспрессо с щепоткой корицы и горячими круассанами, которые Данте заказал из лучшей пекарни нижнего города еще до того, как

Бьянка проснулась.
Бьянка сидела, скрестив ноги по-турецки. На ней была просторная серая толстовка Данте, в которой она тонула, выглядя хрупкой и беззащитной. Она держала обеими руками большую фарфоровую чашку с кофе, впитывая ее тепло.

Данте сидел рядом, вытянув длинные ноги и опираясь спиной о кожаный диван. В его руке был стакан минеральной воды со льдом. Он не сводил глаз со своей женщины, наблюдая за тем, как меняется выражение ее лица. Он умел читать ее мысли по легкому сведению бровей, по тому, как она прикусывала нижнюю губу, по ритму ее дыхания.
— О чем ты думаешь, mia regina (моя королева)? — тихо спросил он, нарушая уютную тишину.

Бьянка опустила взгляд на свои руки, крепко сжимающие чашку.
— О прошлом, — честно призналась она. Ее голос звучал ровно, меланхолично, но без прежней надрывающей истерики. — О Милане. О Центральной клинической больнице.

Данте не перебивал. Он знал, что этот разговор назревал давно. Зачистка клана от предателей, перехват контроля над Сицилией, утверждение Бьянки в статусе Донны — все это требовало колоссального напряжения сил. Они действовали на адреналине, выживая и побеждая. Но теперь, когда пыль осела, а власть Каморры стала абсолютной, перед Бьянкой встал главный, фундаментальный вопрос ее собственной идентичности.

— Знаешь, что самое странное? — Бьянка подняла на него свои большие, глубокие карие глаза. — Я скучаю по этому. Я скучаю по запаху стерилизаторов в операционной. По белому халату, который пахнет хлоркой и лавандовым кондиционером. По сумасшедшим ночным дежурствам, когда привозят людей после аварий, и ты стоишь за столом по шесть часов, борясь за каждый удар их сердца. Я скучаю по тому чувству, когда выходишь в коридор к плачущим родственникам и говоришь: «Операция прошла успешно, он будет жить».

Она сделала маленький глоток кофе, горько усмехнувшись самой себе.
— Это было моим призванием. Моей сутью. Когда я резала плоть в операционной, я делала это ради спасения. Я давала клятву Гиппократа. «Не навреди». А теперь...

Она замолчала, глядя на дождевые капли на стекле.

— А теперь ты думаешь, что нарушила ее? — мягко спросил Данте, его проницательный взгляд проникал в самые потаенные уголки ее разума.

— Я не просто нарушила ее, Данте, — Бьянка поставила чашку на деревянный поднос. — Я разорвала ее в клочья и сожгла. Я пыталась убить собственного отца. Я помогла тебе раскрыть заговор, и из-за моих слов Маттео пустил пулю в голову Лоренцо прямо за ужином. И самое страшное... — ее голос дрогнул, но не от страха, а от осознания пугающей правды. — Самое страшное то, что я не жалею об этом. Лоренцо заслужил смерть. Мой отец заслужил смерть. Я смотрела, как они умирают, и чувствовала только холодное удовлетворение. Какая клятва может существовать после такого?

Она прижала ладони к лицу, глубоко вдыхая.
— Я понимаю, что пути назад нет. Если бы я сейчас вошла в миланскую клинику, я бы почувствовала себя там чужой. Нормальный, легальный мир кажется мне теперь... картонным. Иллюзорным. Люди там верят в законы, в полицию, в справедливость, не понимая, что всё это — лишь тонкая ширма, за которой скрывается истинная природа вещей. Тот мир, где сильные пожирают слабых. Тот мир, в котором правишь ты.

Данте отставил свой стакан. Он плавно подался вперед и обхватил ее руки, мягко отнимая их от лица.
— Ты повзрослела, Бьянка, — произнес он, и в его голосе звучало глубокое, абсолютное уважение. — Это больно. Потеря иллюзий всегда сопровождается болью. Ты увидела изнанку реальности, ту самую бездну, о которой обыватели предпочитают не знать. И эта бездна посмотрела в тебя.

— И что теперь останется от меня? — тихо спросила она, глядя в его гипнотические глаза. — Если я больше не тот врач из Милана, кто я? Просто Донна Каморры? Женщина, которая проверяет теневую бухгалтерию и отдает приказы на устранение? Я боюсь потерять себя, Данте. Боюсь, что тьма, которую я приняла ради нас, вытеснит из меня весь свет, который я так хотела дарить людям.

Данте улыбнулся. Это была не снисходительная улыбка босса, а улыбка мужчины, который приготовил для своей женщины нечто грандиозное. Нечто такое, что навсегда развеет ее сомнения.
— Кто сказал, что ты должна выбирать между властью и своим призванием? — Данте приподнял бровь, и в его глазах вспыхнул опасный, интригующий огонек.

Он грациозно поднялся на ноги, протянул ей руку и помог встать.
— Пойдем со мной. У меня есть кое-что для тебя. Я ждал подходящего момента, чтобы показать тебе это. Кажется, этот момент настал.

Бьянка

Данте привел меня в свой личный кабинет — святая святых пентхауса, место, откуда он управлял самой могущественной криминальной империей южной Европы.
Кабинет был выполнен в темных тонах: панели из мореного дуба, массивный стол из черного гранита, ряды книжных шкафов, заполненных редкими изданиями по стратегии, истории и праву. Запах дорогого табака, старой бумаги и кожаной мебели витал в воздухе.

Данте подошел к своему столу и открыл верхний ящик, извлекая оттуда толстую кожаную папку с золотым тиснением герба семьи Висконти. Он положил ее на гладкую черную поверхность гранита и жестом пригласил меня подойти.
Я неуверенно подошла к столу. Мое сердце забилось быстрее в предчувствии чего-то масштабного.

— Открой, — тихо приказал Данте.

Я послушно откинула тяжелую кожаную обложку. Первое, что бросилось мне в глаза, — это архитектурные чертежи. Масштабные 3D-рендеры огромного, современного комплекса зданий из стекла и белого бетона. Вертолетные площадки на крышах, парковые зоны, футуристические фасады.

Я перевернула страницу. Там лежали финансовые сметы, учредительные документы, лицензии министерства здравоохранения Италии, выданные на имя акционерного общества «Sanitas Meridiana» (Южное Здоровье).
— Что это, Данте? — я подняла на него недоумевающий взгляд. — Это не похоже на очередную подставную клинику для отмывания денег. Масштабы... они колоссальные.

— Это не подставная клиника, Бьянка, — Данте обошел стол и встал у меня за спиной, положив руки на мои плечи. Его подбородок слегка коснулся моего виска, когда он вместе со мной смотрел на чертежи. — Это проект крупнейшего медицинского кластера на юге Италии. Мы выкупили тридцать гектаров земли на окраине Неаполя. Строительство начнется в следующем месяце. Здесь будет всё: передовая хирургия, онкологический центр, лучшее реанимационное отделение в Европе, научно-исследовательские лаборатории.

Я задохнулась. Мои глаза лихорадочно бегали по строчкам документов. Бюджеты исчислялись сотнями миллионов евро. Это был проект уровня государственного министерства, а не мафиозного синдиката.
— Зачем Каморре это нужно? — прошептала я, пораженная размахом.

— У Каморры две потребности в медицине, — начал объяснять Данте, его голос звучал ровно, с деловой, стратегической расстановкой. — Первая — нелегальная. Наши солдаты получают пули, ножевые ранения, ожоги. Мы не можем возить их в государственные больницы, это привлечет внимание полиции. До сих пор мы использовали сеть подпольных операционных в подвалах и частных кабинетах. Это грязно, неэффективно, и мы теряем хороших людей из-за плохих условий.

Он перевернул еще одну страницу, указывая на скрытые уровни в чертежах, отмеченные красным цветом.
— Под основным, легальным зданием клиники будет спроектирован полностью автономный, закрытый медицинский бункер. С собственными операционными, реанимацией и лучшим оборудованием, которое только можно купить за деньги. Туда будет доступ только для членов синдиката и доверенного персонала. Мы больше не будем терять бойцов от сепсиса в грязных подвалах.

Я кивнула, понимая логику. Для Дона мафии жизни его солдат — это его главный ресурс.
— А вторая потребность? — спросила я.

— Вторая потребность — легализация и влияние, — Данте выпрямился и развернул меня к себе, заглядывая мне прямо в глаза. — Ты сама анализировала наши счета, Бьянка. Мы переросли уровень портовой контрабанды и рэкета. Каморра становится транснациональной корпорацией. И нам нужен идеальный, непробиваемый фасад. Что может быть лучше, чище и благороднее, чем спасение жизней?

Он сделал шаг назад, охватывая руками пространство кабинета, словно показывая мне невидимую империю.
— Мы будем спасать людей. Обычных людей. Женщин, стариков, детей Неаполя, которых бросило на произвол судьбы коррумпированное итальянское правительство. Мы будем лечить их бесплатно или по квотам. И знаешь, что произойдет? Весь юг Италии будет молиться на нас. Они будут защищать нас лучше любой армии, потому что мы дадим им то, чего не может дать государство — здоровье и жизнь. Полиция и прокуроры Рима никогда не посмеют тронуть клан Висконти, потому что удар по нам будет означать закрытие лучшей больницы в стране. Это абсолютная, ультимативная власть через милосердие.

Я слушала его, и у меня по коже бежали мурашки. Гениальность этого плана пугала и восхищала одновременно. Данте брал светлую, гуманную идею и превращал ее в непробиваемый щит для своей темной империи. Он объединял рай и ад.
— Это невероятно, Данте, — выдохнула я, снова глядя на документы. — Но кто... кто будет управлять всем этим? Найти главного врача, который сможет балансировать между легальным фасадом высочайшего уровня и тайным лечением мафиози... Это должен быть человек, обладающий абсолютным медицинским талантом и в то же время полностью преданный клану, понимающий наши законы.

Я подняла взгляд на Данте и осеклась.

Он смотрел на меня.
Его глаза, темные, глубокие и обжигающие, не отрывались от моего лица. На его губах играла та самая полуулыбка, которая заставляла мое сердце пропускать удары.
— Ты, — просто и веско сказал он.

В кабинете повисла звенящая тишина. Дождь за окном, казалось, стих, давая мне осознать масштаб произнесенного слова.
— Я? — мой голос дрогнул. — Данте, ты сумасшедший? Я всего лишь талантливый хирург, да. Но управлять клиникой такого масштаба? Возглавлять всю медицинскую империю Каморры? Это тысячи людей персонала, закупки оборудования, политика...

— Ты — Донна Бьянка Висконти, — жестко, с металлом в голосе перебил он, делая шаг ко мне и беря мое лицо в свои руки. — Ты дочь Франко Росси, которая за одну ночь распутала финансовую паутину, скрытую от глаз лучших аудиторов клана. Ты женщина, которая не дрогнув выстрелила в предателя и смотрела в глаза смерти на Сицилии. И ты — гениальный врач, который собрал меня по кускам в летящем вертолете. Нет никого в этом мире, кто подошел бы на эту роль лучше тебя.

Он прижался своим лбом к моему лбу. Его дыхание смешивалось с моим.

— Ты боялась, что потеряла себя, Бьянка? — его шепот проникал в самую глубину моей души. — Ты боялась, что тьма поглотит твой свет? Я даю тебе инструмент, чтобы твой свет ослепил весь этот проклятый мир. Ты будешь Главным Врачом. Ты будешь отбирать хирургов, разрабатывать протоколы, управлять миллионами. Ты будешь спасать сотни невинных жизней каждый день в верхнем корпусе. И ты будешь сшивать раны моих людей в нижнем бункере.

Его большие пальцы мягко погладили мои скулы.
— Тебе больше не нужно быть просто винтиком в коррумпированной системе миланской больницы. Здесь ты будешь Системой. Ты будешь спасать жизни на своих собственных условиях. Ни один чиновник, ни один политик не смеет диктовать тебе, кого лечить, а кого нет, потому что за твоей спиной будет стоять Каморра. За твоей спиной буду стоять я.

Я закрыла глаза. Каждое его слово падало в мое сознание, как семя в благодатную почву.
Все мои страхи, вся моя рефлексия, вся моя вина за разрушенную клятву Гиппократа — всё это вдруг испарилось, сгорая в огне открывшейся передо мной перспективы. Данте не просто лечил мои раны. Он брал мои шрамы и делал из них броню. Он понимал мою природу лучше, чем я сама. Я любила медицину, но я любила и ту дикую, первобытную силу, которую обрела рядом с ним. И теперь он давал мне возможность слить эти две страсти воедино.

Я больше не потерянная девочка. Я не жертва.
Я открыла глаза. В них больше не было ни тени сомнения. Я посмотрела на документы, затем на Данте Висконти — дьявола, короля и любовь всей моей жизни.

— Мне понадобится абсолютный контроль над кадрами, — мой голос зазвучал твердо, по-деловому, с нотками властности, от которой у самого Данте в глазах вспыхнул огонь восторга. — Я сама буду проводить собеседования с заведующими отделениями. Никаких «племянников» и «друзей» от твоих капитанов в медицинском штате. Только лучшие специалисты. И мне нужен неограниченный бюджет на закупку нейрохирургического оборудования из США и Германии.

Данте расплылся в широкой, хищной, абсолютно счастливой улыбке. Он отпустил мое лицо, взял с гранитной столешницы тяжелую золотую перьевую ручку Parker и вложил ее в мою правую руку.

— Бюджет не ограничен, Доктор Висконти, — промурлыкал он, глядя на меня с таким восхищением, словно я была величайшим чудом, которое он когда-либо видел. — Каморра у ваших ног. Подпишите учредительные документы. И давайте начнем строить нашу империю.

Я опустила глаза на бумаги. Моя рука, больше не дрожащая, не сомневающаяся, уверенно вывела размашистую подпись в графе «Генеральный директор и Главный врач».
Я поставила точку.
Это был не конец моей медицинской карьеры. Это было рождение нового божества в Неаполе.