34

«Королева не ждет спасения. Она сама наносит решающий удар».
Трек: Svrcina — Meet Me on the Battlefield

Данте

Выход из подземных казематов встречал нас не спасительным ночным воздухом, а ревущим, багровым адом.
Винный погреб и прилегающие к нему коридоры левого крыла «Виллы Аврора» полыхали. Взрывы гранат и попадания тяжелых снарядов разворотили старинные перекрытия: рухнувшие дубовые балки, объятые пламенем, перегораживали проходы, а вековой паркет под ногами обугливался, стреляя снопами снотворных искр. Воздух стал настолько плотным и едким от сизого дыма и гари, что каждый вдох обжигал легкие, словно раскаленный песок.

Я прижимал Бьянку к своему правому боку, физически ощущая, как дрожит ее тело под тонкой, разорванной тканью. Мое собственное тело превратилось в сплошной завязанный узел боли. Левое плечо, где пуля раздробила ключицу, пылало нечеловеческим огнем; раненое бедро налилось свинцовой тяжестью, и с каждым шагом из повязки высачивалась свежая, горячая кровь, оставляя за нами темный след на пыльном мраморе. Но я продолжал идти. Я сжимал Glock 19 в правой руке, выставляя его перед собой, а в моей голове билась только одна короткая, зацикленная мысль: Вытащить ее. Любой ценой.

— Данте, дым... — задыхаясь, прошептала Бьянка, закрывая нос и рот оборванным рукавом. — Куда мы идем? Верхние этажи рушатся!

— К парадному выходу, — хрипло ответил я, преодолевая приступ кашля. — Маттео с группой отсекает оставшихся наемников на втором ярусе. Застекленный галлерейный проход ведет во внутренний двор. Нам нужно прорваться туда.
Мы миновали поворот, где еще час назад лежали убитые мной охранники. Их тела теперь дымились в полумраке, освещаемые языками пламени, ползущими по обоям из шелка.

Но стоило нам шагнуть в полуразрушенный аркадный зал, соединявший галерею с главным вестибюлем, как из густой, пыльной тени за массивной каменной колонной раздался сухой, трескучий звук взводимого курка.
— Стоять на месте, Висконти. Один шаг — и ее мозги разлетятся по этому мрамору.

Я мгновенно замер, и навел ствол на источник звука. Мои пальцы сильнее сжали рукоять, зрачки сузились.
Из дымовой завесы, кашляя и держась за стеновые панели, вышли двое.

Первым был Дон Фальчинелли. Босс Коза Ностра выглядел как загнанный в угол, старый, но безумно опасный хищник. Его дорогой двубортный костюм был покрыт серой штукатурной пылью, аккуратная седая борода испачкана сажей, а правый глаз заплыл багровой гематомой от ушиба при взрыве. Но в его левом, сохранившем ясность глазу горела дикая, ядовитая, неописуемая ненависть. В правой руке он держал револьвер тяжелого калибра, нацеленный мне прямо в грудь.
Но не Фальчинелли заставил мое сердце пропустить удар.

За спиной старика, прямо перед нами, вырисовывалась сутулая, дрожащая фигура Франко Росси.
Отец Бьянки выглядел совершенно безумным. Его лицо было бледным, как у покойника, глаза дико вращались в глазницах, а с нижних губ капала слюна. Он стоял чуть сбоку от Фальчинелли и сжимал в руках вороненый пистолет. Ствол этого оружия был прижат прямо к правому виску Бьянки. Франко прятался за своей собственной дочерью, используя ее тело как живой щит, и его руки тряслись с такой силой, что железо стучало по ее виску.

— Папа... — выдохнула Бьянка. В ее голосе не было ни страха, ни удивления. Только бесконечная, ледяная, тошнотворная брезгливость. — Ты снова продаешь меня?

— Заткнись! Заткнись, Бьянка! — визгливо закричал Франко, его голос сорвался на фальцет, перекрывая гул пожара. — Ты сама во всем виновата! Ты предала меня! Ты предала родную кровь ради этого каморрского ублюдка! Я давал тебе шанс! Я просил тебя помочь нам! А ты назвала меня крысой!

— Ты и есть крыса, Франко, — выплюнула Бьянка, не делая ни единой попытки уклониться от ствола.— Ты мерзкая, трусливая крыса, которая прячется за спиной своей дочери.

— Замолчи! — Франко судорожно сжал рукоять, и его палец на спусковом крючке напрягся до белизны. — Дон Фальчинелли спасает нас! Если бы не ты, мы бы давно улетели из этого ада!

Я смотрел на эту сцену, и во мне закипала ярость, способная сжечь весь этот остров. Я просчитывал траекторию выстрела. Расстояние — семь метров. Франко прячется за плечом Бьянки, его голова видна лишь наполовину. Учитывая мою сломанную ключицу, дрожащую от потери крови руку и дымовую завесу, вероятность чистого попадания — не больше тридцати процентов. Любая ошибка, любое отклонение пули на миллиметр — и я убью Бьянку своими руками.
Фальчинелли сделал полушаг вперед, выставив револьвер. На его губах появилась кривая, ядовитая усмешка.

— Ну что, Дон Висконти? — прошипел старый босс Сицилии. — Вот мы и встретились лицом к лицу. Ты пришел в мой дом как хозяин. Ты сжег мои склады, ты перебил моих людей, ты превратил Палермо в бойню ради этой девки... Look at you! Ты еле держишься на ногах. Ты истекаешь кровью, как забитый бык на арене.

— Отпусти ее, Фальчинелли, — мой голос прозвучал тихо, но в нем стоял гул надвигающегося шторма. — Твой дом сгорел. Твоя армия уничтожена. Наверху стоят сорок моих бойцов. Если ты сделаешь выстрел, от тебя не останется даже мокрого места.

— Ха-ха-ха! — Фальчинелли зашешелся сухим, кашляющим смехом, от которого на его губах выступила розовая пена. — Ты думаешь, меня волнует моя жизнь, мальчишка?! Я строил этот клан сорок лет! И ты разрушил его за одну ночь! Мне некуда бежать! Но я не ушел в ад один! Я заберу с собой всё, что тебе дорого!

Фальчинелли сделал еще шаг, наводя револьвер мне прямо между глаз.
— Сложи оружие, Данте, — прорычал он. — Сложи оружие и встань на колени. Или этот трусливый дурак прямо сейчас выбьет мозги твоей любимой шлюхе. У него не дрогнет палец — он слишком напуган, чтобы думать. Выбирай!

Секунды застыли, превратившись в густую, раскаленную смолу.
В ушах оглушительно стучала кровь: тук... тук... тук...

Я стоял посреди рушащегося, горящего зала, глядя в дуло револьвера Фальчинелли и на ствол пистолета, упертый в висок Бьянки. Я, Данте Висконти — человек, который никогда и ни перед кем не опускал головы. Человек, который выживал в самых жестоких бойнях Каморры, который выжигал своих врагов без капли милосердия, который возвел силу и непреклонность в единственный абсолютный закон своей жизни.
Дон Каморры не бросает оружие. Дон Каморры не сдается. Если я одам пистолет, я предам все правила теневого мира. Я превращусь в мишень.

Но затем я посмотрел в глаза Бьянки.
В этих карих, пылающих глазах не было мольбы о спасении. В них не было страха перед смертью. В них горела только абсолютная, безграничная вера в меня. Она смотрела на меня так, словно я был ее единственным богом в этом пылающем аду.
В этот момент я окончательно осознал то, что пытался отрицать недели подряд. Вся моя империя, мои миллионы, мое могущество, моя власть над Неаполем — всё это не стоило и единого волоса с ее головы. Без нее этот мир был лишь бессмысленной, холодной пустыней. Если она погибнет здесь, мое выживание станет бессмысленным наказанием.
Моя рука, удерживавшая Glock, медленно, невероятно тяжело пошла вниз.

— Данте, нет! — выкрикнула Бьянка. В ее глазах вспыхнул ужас — не за себя, за меня. — Не делай этого! On застрелит тебя! Не слушай их!

— Заткнись, дрянь! — Франко со всей силы ткнул стволом ей в висок, заставив ее голову дернуться в сторону. — Не смей открывать рот!

— Отпусти ее, Фальчинелли, — повторил я. Мой голос больше не выражал никаких эмоций. В нем была только ледяная, абсолютная пустота. — Я делаю то, что ты просишь.

— Данте, прошу тебя, нет! — слезы прорезали чистые дорожки на испачканном сажей лице Бьянки. — Не сдавайся ради меня! Стреляй! Стреляй в них!

Я не смотрел на Франко. Я смотрел только на Бьянку, пытаясь запечатлеть в памяти каждую черту ее лица, словно видел ее в последний раз.
— Я люблю тебя, Бьянка, — тихо, пронзительно произнес я. Это были первые и единственные слова любви, которые я произнес за всю свою жизнь. Без пафоса, без красивостей — просто как сухой, неоспоримый факт нашего существования.
Пистолет выскользнул из моих пальцев. Тяжелый вороненый Glock 19 со звоном упал на обугленный мраморный пол и откатился в сторону.
Затем я расстегнул тактический ремень. Тяжелая разгрузка, набитая запасными магазинами, со стуком повалилась к моим ногам. Я остался в одной окровавленной, разорванной рубашке.

— О да-а-а... — протянул Фальчинелли. На его лице расплылась безумная, торжествующая гримаса. Старик буквально лучился ядовитым восторгам. — Великий Данте Висконти! Непобедимый лев Неаполя! Стоит передо мной без оружия, как разоруженный мальчишка! Какое поэтичное зрелище! Какая ирония! Ты сжег мой клан ради женщины, и эта же женщина сделала тебя ничем!

Фальчинелли медленно подошел ближе, взвешивая револьвер в руке. Он наслаждался моментом. Он смаковал каждую секунду своего торжества, чувствуя себя абсолютным хозяином нашей судьбы.
— На колени, Висконти, — прорычал старик, поднимая ствол и целясь мне точно в лоб с расстояния в три шага. — На колени перед Доном Коза Ностра! Ты будешь умолять меня о легкой смерти, а потом я заставлю твою шлюху смотреть, как твое тело превращается в кусок мяса!

Франко за его спиной истерично заходатайствовал, натянув кривую, жадную улыбку:
— Да! Да, Дон Фальчинелли! Убейте его! Убейте его скорее, и заберем деньги! Мы победили! Бьянка, ты видишь?! Твой великий Дьявол ничто перед нами!

Я не встал на колени. Я стоял выпрямившись во весь рост, несмотря на адскую боль в раздробленном плече и кровоточащем бедре. Я смотрел прямо в черный зрачок револьвера Фальчинелли и ждал выстрела. Я знал, что как только пуля обрывает мою жизнь, Маттео и мои парни ворвутся сюда и разорвут этих двоих на куски. Я сделал всё, что мог. Я выиграл для Бьянки время.

Но я забыл об одном.
Я забыл, что Бьянка Росси больше не была той беспомощной, испуганной девушкой-врачом, которую я похитил из Милана. За эти месяцы в моем доме, в подвалах Каморры, под моим руководством она впитала в себя тьму. Я сам научил ее выживать. Я сам дал ей силу.

Во время наших уроков стрельбы и рукопашного боя в подвалах Неаполя я повторял Бьянке одно-единственное золотое правило: «Женщина Висконти никогда не бывает полностью безоружной. Враг должен думать, что победил — именно в этот миг он наиболее уязвим».

Тогда, после расправы над предателем-капо, я подарил ей кое-что особенное. Не украшение, не бриллианты. Это был узкий, невероятно острый сицилийский стилет с гравированной рукоятью из черного дерева — тактический нож кастомной работы, имевший плоскую форму и идеально прятавшийся в скрытых ножнах на внутренней стороне штанов,рукава или корсета.

Франко Росси, обыскивая дочку в подвале, был слишком напуган и труслив, чтобы провести тщательный досмотр. Он связал ей руки цепью, но он не заметил узкое стальное лезвие, зашитое в подкладку ее спортивок.

Пока Фальчинелли смаковал свою триумфальную речь, а Франко захлебывался от истеричного восторга, пальцы Бьянки бесшумно скользнули к подкладке и подушечка ее пальцев нащупали холодную, рифленую рукоять из черного дерева.
Щелк.

Бьянка набрала полный воздуха в легкие. В ее глазах больше не было слез. В них вспыхнуло то самое дикое, беспощадное пламя, которое я так любил в ней.
— Папа, — тихо, почти ласково произнесла она.

Франко на секунду отвлекся от меня и наклонил голову к ней:
— Что?!

— Ты ошибся, — холодно чеканя каждое слово, выдохнула Бьянка. — Я — Висконти.

В следующую долю секунды происходящее превратилось в стремительный, кровавый вихрь.
Бьянка резко взмахнула правой рукой. Узкое, бритвенно-острое лезвие стилета выскочило из ее руки. С нечеловеческой, порожденной отчаянием и яростью силой она всадила восьмидюймовый клинок прямо в правое плечо своего отца — в то самое место, где сходились нервные узлы и сухожилия, удерживавшие пистолет.
ХРУСТ!
Лезвие со скрежетом рассекло ткань пиджака, мышцы и вошло глубоко в кость.

— А-А-А-А-А-А-А-ГХ! — истошный, вопль животной боли раздался по пылающему залу.
Франко выпустил пистолет из сведенных судорогой пальцев. Оружие со звоном покатилось по паркету. Отец Бьянки схватился левой рукой за торчащую из его плеча рукоять ножа, заваливаясь назад и захлебываясь собственным криком.
Бьянка не стала ждать. Она со всей силы толкнула падающего отца локтем в грудь, освобождаясь от его захвата, и бросилась на пол, закрывая голову руками.

Линия огня была чиста.
Фальчинелли вздрогнул от неожиданного крика Франко и на миллисекунду отвел ствол револьвера от моей головы, поворачивая лицо к Бьянке.
Эта миллисекунда была всем, что мне требовалось.
Несмотря на раздробленную ключицу, несмотря на раненое бедро и дикую боль, сжигавшую тело, я совершил молниеносный, звериный бросок вперед. Моя правая рука перехватила запястье Фальчинелли, силой уводя ствол револьвера вверх.

Выстрел Фальчинелли ушел в потолок, выбив кусок лепнины.
Я не дал старику сделать второй выстрел. Я врезался в него всем своим весом, сшибая его с ног. Мы больно рухнули на горящий паркет. Мое левое плечо отозвалось взрывом адской боли, перед глазами поплыли черные круги, но я не разжал пальцев.

Я перехватил его горло левой рукой, наваливаясь сверху, и с силой вжал босса Коза Ностра в полуобугленные доски.
Фальчинелли хрипел, его глаза вылезали из орбит, он пытался достать меня свободным кулаком, выцарапать мне глаза, но я был беспощаден. Правой рукой я выкрутил его запястье так, что сустав хрустнул, как сухая ветка. Револьвер выпал из его пальцев.

Я перехватил упавший револьвер heavy-калибра.
— Это за Неаполь, ублюдок, — прорычал я прямо в его перекошенное от ужаса лицо.
Я прижал массивный ствол револьвера прямо к его подбородку.

Тяжелая пуля пробила челюсть и череп Дона Фальчинелли, мгновенно прекращая его существование. Тело босса Коза Ностра судорожно дернулось и навсегда обмякло под моими руками. Мое лицо и рубашка покрылись темными, горячими брызгами его крови.

В зале снова наступила тишина, нарушаемая только ревом пламени и тяжелым, хриплым дыханием Франко, который корчился на полу в нескольких метрах от нас, скуля и прижимая окровавленную руку к пробитому плечу.
Я медленно поднялся с тела мертвеца, тяжело опираясь о каменную колонну. Моя рубашка была полностью пропитана кровью — и моей, и моих врагов. Я тяжело дышал, чувствуя, как адреналиновый шторм начинает медленно отступать, уступая место смертельной усталости.

Бьянка уже поднялась с пола. Она стояла надо мной, тяжело дыша. Ее футболка была разорвано, лицо покрыто сажей и капельками крови, но ее взгляд... В ее взгляде больше не осталось ни капли прежней слабости. Это был взгляд настоящей правительницы. Взгляд Женщины Висконти.

Она подошла к скулящему на полу Франко. Отец поднял на нее напуганные, молящие глаза, захлебываясь слезами:
— Бьянка... Доченька... Помоги мне... Я ранен... Я твой отец... Вытащи нож...

Бьянка наклонилась к нему. На ее лице не отразилось ни единой эмоции. Она взялась пальцами за черную рукоять стилета, торчащую из его плеча, и с сухим, неспешным движением выдернула лезвие наружу.
Франко снова закричал от острой боли, свернувшись калачиком.

Бьянка вытерла окровавленное лезвие об отворот пиджака своего отца, засунула стилет обратно в ножны на рукаве и, даже не взглянув больше на человека, который ее предал, повернулась ко мне.
— Нам пора, Данте, — тихо сказала она. — Этот дом сейчас рухнет.

Я посмотрел на нее и впервые за эту кровавую ночь разрешил себе слабо улыбнуться. Я протянул ей свою правую, окровавленную руку.
— Пошли домой, Королева, — ответил я.

Бьянка крепко сжала мою ладонь. Она подставила свое плечо под мою здоровую руку, помогая мне удержать равновесие, и мы вместе шагнули сквозь рушащуюся, горящую арку во внутренний двор — прочь от пепелища Коза Ностры