21

«Разбитое сердце тише всего, но разрушает сильнее взрыва».
Трек: Billie Eilish ft. Khalid — Lovely

Бьянка

Тяжелая дубовая дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, бескомпромиссным звуком. Мгновение спустя в коридоре лязгнул металлический засов, а затем раздался двойной щелчок электронного замка. Эти звуки эхом отдались в моей черепной коробке, словно забивая гвозди в крышку моего собственного гроба.
Я осталась одна.

Комната, в которой я оказалась, была той самой роскошной гостевой спальней, с которой начался мой личный ад несколько недель назад. Золотая клетка. Высокие потолки, тяжелые шелковые портьеры, огромная кровать с балдахином, антикварная мебель. Всё здесь кричало о богатстве и власти клана Висконти. Когда-то я мерила эти квадратные метры шагами, кипя от ярости и вынашивая планы побега. Я была полна решимости бороться, отстаивать свою свободу, свою гордость.

Сейчас во мне не осталось ничего. Ни ярости, ни желания бежать. Только зияющая, черная пустота, выжигающая внутренности.
Я медленно опустилась на пол прямо у двери, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Меня трясло. Крупная, неконтролируемая дрожь колотила тело так сильно, что зубы стучали. Я закрыла глаза, но под веками продолжало крутиться одно и то же кино, кадр за кадром уничтожающее мою психику.

Ледяной взгляд Данте. Его искаженное ненавистью лицо. Разлетевшиеся по кабинету бумаги.
«Твой отец — шпион Коза Ностры».
«Деньги, которые он украл, купили те самые пули, которые пробили мне грудь, Бьянка!»
«Наша сделка аннулирована».

Слезы, которые я сдерживала последние несколько минут, хлынули с новой силой, обжигая щеки. Я уткнулась лицом в колени и завыла, глухо, по-звериному, кусая собственные губы до крови, чтобы не закричать в голос.

Мой отец. Человек, который учил меня кататься на велосипеде, который покупал мне мороженое по воскресеньям и платил за мое обучение в медицинском университете. Оказалось, что всё это время он был призраком. Двуличной тварью, работающей на самый жестокий преступный синдикат страны. Он не просто оступился. Он хладнокровно подставил Данте под пули. А когда запахло жареным, он швырнул меня, свою единственную дочь, в пасть к этому монстру, зная, на что обрекает.
И Данте...

Сердце сжалось так больно, что я на секунду перестала дышать. Я вспомнила его горячие руки на своем теле всего несколько часов назад. Вспомнила его хриплый шепот, его безумную, собственническую нежность, когда мы лежали на смятых простынях. Я поверила, что нужна ему. Я перешагнула через свои принципы, забыла о клятве Гиппократа, залила руки кровью — всё ради него. Я думала, что мы, два изломанных человека, нашли друг друга во тьме.

А теперь я снова стала для него грязью на подошвах. Предательницей. Товаром, который можно обменять.
— За что? — прошептала я в пустоту комнаты, сжимая ткань джинсов побелевшими пальцами. — Господи, за что мне это?

Я просидела на полу у двери несколько часов, пока слезы не иссякли, оставив после себя лишь сухую, режущую боль в глазах. Тело затекло, синяки от грубой хватки охранников на предплечьях начали пульсировать. Я медленно, цепляясь за дверную ручку, поднялась на ноги.

Подошла к огромному зеркалу в резной раме и уставилась на свое отражение. Бледная кожа, впалые щеки, растрепанные волосы, мертвые глаза. Я больше не была Бьянкой Росси — талантливым хирургом из Милана. И я не была королевой Дьявола, которой почувствовала себя прошлой ночью. Я была никем. Призраком, ожидающим своего приговора в золотой клетке.

Я добрела до кровати и рухнула на нее, сворачиваясь в позу эмбриона. За окном Неаполь продолжал жить своей жизнью: шумели машины, светило солнце, люди пили кофе в уличных кафе. А мой мир окончательно рухнул. И я не знала, как заставить себя сделать следующий вдох.

Данте

Боль в простреленном легком была адской, но я приветствовал ее. Она отрезвляла. Она напоминала мне о том, что я жив, и о том, кто именно пытался меня убить.

Я стоял на открытой террасе своего пентхауса, опершись здоровой рукой о мраморные перила, и смотрел на расстилающийся внизу город. Ветер трепал мои волосы, принося с залива запах соли и надвигающейся грозы. В пальцах тлела третья за час сигарета, хотя Бьянка категорически запретила мне курить после операции.
Бьянка.

Одно только имя, прозвучавшее в мыслях, заставило челюсти сжаться так сильно, что заскрипели зубы. Я закрыл глаза, пытаясь выжечь из памяти ее лицо. Ее отчаянный, умоляющий взгляд, когда она стояла на коленях в моем кабинете. То, как она дрожала, когда мои охранники тащили ее прочь.

В моей груди, прямо под свежими шрамами, разверзлась черная дыра. Я — Дон Каморры. Я убивал людей за меньшие проступки, чем простое подозрение. Правила моего мира были написаны кровью поколений: предательство карается смертью. Семья предателя стирается с лица земли. Омерта не знает исключений, не знает жалости и уж точно не знает любви.

— Дон.
Голос Маттео за спиной заставил меня вынырнуть из тяжелых мыслей. Я не обернулся, лишь глубоко затянулся горьким дымом, чувствуя, как протестующе сжимается раненое легкое.

— Говори.
Маттео подошел ближе, встав рядом со мной у перил. Он молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. В нашей структуре он был единственным, кто имел право говорить со мной на равных, но даже он сейчас тщательно подбирал слова.

— Капо собираются, Данте. Новость о том, что осада была заказана Сицилией, разлетелась по клану быстрее лесного пожара. Все требуют крови. Они хотят знать, каков наш ответный ход.

— Ответный ход? — я усмехнулся, выпустив клуб дыма в свинцовое небо. — Мы мобилизуем всех людей. Открываем арсеналы на южных складах. Каждый человек Фальчинелли, который пересечет границу Калабрии, должен быть отправлен обратно по частям. Мы начинаем войну, Маттео.

— Это они понимают, — осторожно произнес консильере, внимательно глядя на мой профиль. — Проблема в другом. Они узнали про Франко Росси. И про его дочь.

Мои мышцы мгновенно окаменели. Я медленно повернул голову к другу. Мой взгляд был таким тяжелым, что воздух между нами можно было резать ножом.
— И что?

— Старые консильере и капитаны бунтуют, Данте, — прямо ответил Маттео, не отводя глаз. — Девушка — дочь сицилийского шпиона. Она живет в твоем доме, имеет доступ к твоим людям, оперировала тебя. Совет требует ее казни. Немедленно. В знак силы и нашей непреклонности. Если ты оставишь ее в живых, они сочтут это слабостью. Они решат, что Дон ослеплен женщиной.

Я сжал мраморные перила с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
Убить ее.
Логика кричала, что Маттео прав. Долг Дона требовал спуститься на два этажа ниже, войти в спальню, где она сейчас заперта, достать пистолет и выстрелить ей в голову. Это решило бы все проблемы. Это сплотило бы клан перед лицом угрозы. Это доказало бы всем, что Данте Висконти — по-прежнему безжалостный зверь, не знающий пощады.

Но я вспомнил, как ее мягкие руки бинтовали мои раны. Вспомнил ее слезы, когда монитор моего сердца начал пищать в подвале. Вспомнил, как она отдавалась мне, сдирая ногтями кожу на моей спине, выкрикивая мое имя.
— Она не умрет, — слова сорвались с моих губ тихим, смертоносным рыком.

— Данте, послушай меня, — Маттео шагнул ближе, его голос звучал отчаянно. — Я твой друг. Я видел, как она на тебя смотрит. Я знаю, что она вытащила тебя с того света. Я сам не верю, что она шпионка. Но правила...

— К черту правила! — рявкнул я, резко разворачиваясь к нему. Боль в боку прострелила до самого позвоночника, но я не обратил на нее внимания. — Я устанавливаю правила в этом городе!

— Если ты пойдешь против Совета из-за дочери врага, у нас начнется гражданская война прямо перед столкновением с Сицилией! — Маттео не отступал, он выполнял свою работу консильере. — Данте, ты разрываешься. Я это вижу. Ты Доном был рожден, а мужчиной стал только рядом с ней. Но сейчас ты должен выбрать.

Я тяжело дышал, глядя в глаза единственному человеку, которому доверял. Мой внутренний монстр рычал, требуя разорвать любого, кто посмеет тронуть то, что принадлежит мне. Но ледяной расчет босса мафии говорил обратное.

— Она нужна мне живой, — наконец произнес я, заставляя свой голос звучать ровно и отстраненно. Я лгал Совету, лгал Маттео, и, возможно, лгал самому себе. — Фальчинелли прислал требование: «вернуть девчонку в обмен на перемирие». Почему? Почему старый ублюдок так вцепился в Бьянку? Она наш единственный козырь, Маттео. Она — наживка. Если мы убьем ее сейчас, мы потеряем рычаг давления на Сицилию.

Маттео долго смотрел на меня. В его взгляде читалось понимание: он раскусил мою ложь, но принял ее как единственно возможное официальное оправдание.
— Совет собирается сегодня вечером в главном зале, — тихо сказал он. — Тебе придется повторить им это. И молись, чтобы они тебе поверили. Потому что иначе... они придут за ней сами.

Маттео развернулся и ушел, оставив меня наедине с нарастающим штормом. Я посмотрел на свои руки. Они были по локоть в крови. И теперь мне предстояло бороться с собственным кланом, чтобы не дать этой крови запятнать женщину, которую я должен был ненавидеть, но не мог.

Бьянка

Время в запертой комнате потеряло свой смысл. Часы сливались в один бесконечный, серый поток. Я не знала, наступил ли уже следующий день, или пошел третий. Шторы были плотно задернуты, не пропуская солнечный свет, а в комнате горел лишь один тусклый бра у кровати.
Я лежала на спине, уставившись в потолок. Мое тело казалось свинцовым, чужим и абсолютно бесполезным.

Дважды в день замок щелкал. Дверь приоткрывалась, впуская в комнату полоску света из коридора, и молчаливая горничная, под пристальным взглядом двух вооруженных до зубов охранников, вкатывала тележку с едой. Она забирала предыдущий поднос, на котором всё оставалось нетронутым, оставляла новый и так же молча исчезала.

Я не прикасалась к еде. Меня тошнило от одной только мысли о пище. Желудок сводило болезненными спазмами, губы потрескались от обезвоживания, но я не могла заставить себя даже сделать глоток воды. Это не было подростковой забастовкой или попыткой манипулировать Данте через голодовку. Мне просто было незачем жить.
Смысл моего существования был уничтожен.
Кем я была? Хирургом? Но хирурги спасают людей, а я вонзила лезвие в горло человеку, наблюдая, как он захлебывается кровью, и не почувствовала раскаяния.
Дочерью? Мой отец оказался предателем, продавшим меня монстру.
Женщиной Данте Висконти? Он сам аннулировал это, растоптав меня в своем кабинете, обвинив в шпионаже и назвав «товаром».

Я осталась одна в бездне, которую они вырыли для меня своими интригами. И у меня больше не было сил карабкаться наверх.
Очередной щелчок электронного замка заставил меня медленно повернуть голову. Я ожидала увидеть горничную с ужином, но вместо этого на пороге появился Маттео.

Он вошел в комнату, подав знак охране закрыть дверь. Его шаги по мягкому ковру были бесшумными. Маттео остановился у изножья кровати и посмотрел на меня. В полумраке его лицо казалось изможденным, под глазами залегли темные круги. Он бросил взгляд на нетронутый поднос с едой, стоявший на столике у окна, и тяжело вздохнул.
— Вы себя убиваете, синьорина Бьянка, — его голос звучал тихо, без обычной жесткости. В нем даже сквозило что-то похожее на сочувствие, которое было абсолютно неуместно в этом доме.

Я не ответила. Просто продолжала смотреть на него потухшим, пустым взглядом. Мои глаза запали, а на скулах выступили резкие тени.

Маттео подошел к столику, налил в стакан минеральной воды и подошел к краю кровати, протягивая его мне.
— Выпейте. Пожалуйста. Вы врач, вы лучше меня знаете, что с вами случится через пару дней без жидкости.

Я даже не пошевелилась. Мой голос, когда я заговорила, был хриплым, едва слышным, похожим на шелест сухих листьев:
— Какая разница, Маттео? Разве не этого хочет ваш Дон? Разве не этого требуют правила Омерты? Дочь предателя должна умереть. Я просто экономлю вам пули.

Маттео вздрогнул, словно я ударила его. Он поставил стакан на тумбочку и опустился в кресло рядом с кроватью, сцепив руки в замок.
— Вы ничего не понимаете в том, что сейчас происходит, Бьянка, — произнес он, глядя мне в глаза. — Если бы Данте хотел вашей смерти, вы бы умерли в ту же секунду, как мы получили отчет о переводах вашего отца. Но вы живы.

— Я не жива, — безжизненно перебила я. — Я дышу, но я мертва. Он убил меня там, в кабинете. Он посмотрел на меня так, словно я грязь. Он обвинил меня в том, что я спала с ним по приказу Сицилии. После всего... после всего, что мы пережили.
Мой голос дрогнул, но слез больше не было. Всё внутри выгорело, остался только пепел.

— Он Дон, Бьянка, — жестче сказал Маттео, подаваясь вперед. — На его плечах клан, состоящий из тысяч людей. Война уже на пороге. Наш юг скоро вспыхнет. Его предал человек, из-за которого его чуть не убили. Он не может позволить себе эмоции.

— Тогда почему он не убьет меня? — я с трудом приподнялась на локте, глядя на консильере. — Зачем держать меня здесь? В качестве наживки для моего отца?

Маттео отвел взгляд. Этот жест сказал мне больше, чем любые слова.
— Сегодня вечером собирается Совет Клана, — глухо произнес он. — Старейшины и капитаны требуют вашей крови, Бьянка. Они в бешенстве от того, что из-за дочери сицилийского шпиона пролилась кровь наших людей. Они хотят, чтобы Данте публично отдал приказ о вашей казни.

Мое сердце даже не ускорило ритм. Я была абсолютно спокойна, принимая эту информацию как сводку погоды.
— И что же он ответит своему Совету?

Маттео снова посмотрел на меня. В его глазах отражалась тяжесть мира, в котором мы жили.
— Он пойдет против них. Он собирается заявить, что вы нужны ему живой для политической игры. Он будет защищать вас, рискуя собственным троном и авторитетом. Он скорее пустит пулю в лоб каждому из капо, чем отдаст вас им.

Я замерла. Слова Маттео никак не вязались с тем ледяным монстром, который вышвырнул меня из кабинета.
— Почему вы мне это говорите? — прошептала я.

— Потому что я его консильере. И потому что я вижу, как вы оба грызете друг друга изнутри, — Маттео поднялся с кресла. — Он разорвал вас на части, чтобы не показать свою слабость перед врагами и перед своими же людьми. Но он не отдаст вас. И если вы продолжите морить себя голодом, Бьянка, вы сломаете его окончательно. А сломанный Дон не выиграет эту войну.

Он развернулся и пошел к двери. У самого выхода он остановился, бросив на меня последний взгляд.
— Поешьте. Ради себя. И приготовьтесь. Если Совет не поверит Данте, этой ночью они придут за вами сюда. И тогда здесь начнется настоящая бойня.

Дверь закрылась, лязгнул замок. Я осталась одна в полумраке.
Слова Маттео пульсировали в голове. Данте пойдет против своих, чтобы спасти меня? Рискуя властью?
Я посмотрела на стакан с водой, стоящий на тумбочке. Впервые за двое суток в моей груди шевельнулось что-то, кроме отчаяния. Искра злости. Желание выжить, чтобы посмотреть Данте в глаза и потребовать ответов.

Моя рука медленно потянулась к стакану. Я сделала первый, обжигающе-холодный глоток. Раскол между нами был огромным, но, возможно, Омерта еще не сказала свое последнее слово.