12

«Мир не делится на черное и белое. В нем есть только оттенки боли и цена справедливости».
Трек: Grandson — Blood // Wate

Бьянка

Стерильный запах хлорки, медицинского спирта и озона стал для меня единственным спасением в подземельях особняка Висконти. Я потратила три дня, чтобы превратить мрачное складское помещение на самом нижнем ярусе базы Каморры во вполне функциональную, современную операционную. Белые матовые стены, слепящий флуоресцентный свет бестеневых ламп, идеальный порядок и холодный блеск металлических инструментов на стерильных подносах — это был мой личный островок контроля в океане абсолютного безумия. Здесь я устанавливала правила. Здесь я снова была доктором Бьянкой Росси, блестящим хирургом из Милана, а не пленницей, трофеем или игрушкой в руках безжалостного босса мафии.

По крайней мере, я так думала до этого проклятого вечера.
Тяжелая металлическая дверь распахнулась с оглушительным лязгом, от которого я вздрогнула, едва не выронив из рук ампулу с лидокаином. Стекло не разбилось, но пульс мгновенно подскочил к горлу. В помещение ввалились трое мужчин. Впереди шел Маттео — правая рука Данте. Его лицо было непроницаемым, как высеченная из гранита маска, но на скуле темнела свежая ссадина, а дыхание было тяжелым. Двое солдат Каморры волокли между собой нечто, что лишь отдаленно напоминало человека. Они швырнули его на каталку в центре комнаты с такой небрежностью, словно это был мешок с гнилой картошкой, а не живое существо.

— Док, у нас проблема, — бросил Маттео, стягивая с рук окровавленные кожаные перчатки и бросая их в мусорный бак. — Он отключается. Сердце сбоит. Сделай что-нибудь.

Я шагнула к каталке, и мой желудок сделал болезненный, тошнотворный кульбит. Передо мной лежал мужчина лет пятидесяти. Его лицо представляло собой сплошное кровавое месиво: сломанный со смещением нос, глубоко рассеченные брови, выбитые передние зубы, из-за которых каждый выдох превращался в кровавые пузыри. Но это было не самое страшное. Его руки... Пальцы были неестественно, уродливо вывернуты в суставах, а ногтевые пластины на правой руке отсутствовали, оставляя после себя сочащиеся темной кровью раны. Грудная клетка вздымалась неравномерно — очевидно, несколько ребер были сломаны и теперь угрожали проткнуть легкие. Дыхание было поверхностным, со свистом вырывающимся из разорванной гортани.
Это были не раны, полученные в случайной уличной перестрелке. Это были следы методичных, изощренных и хладнокровных пыток.
Мои руки рефлекторно потянулись к стетоскопу, висящему на шее, но я замерла, в ужасе переводя взгляд с изломанного тела на Маттео.

— Что... что вы с ним сделали? — мой голос дрогнул, срываясь на хрип. — У него тяжелейший болевой шок. Массивная кровопотеря. Начинается тахикардия. Если я немедленно не введу его в медикаментозный сон, не интубирую и не начну переливание, он умрет в течение двадцати минут!
Маттео скрестил массивные руки на груди, совершенно равнодушно наблюдая за тем, как человек на столе издает булькающий, предсмертный стон. Его холодные глаза скользнули по моему побледневшему лицу.

— В этом-то и проблема, Бьянка, — спокойно ответил он, словно мы обсуждали сломанную кофемашину. — Босс еще не закончил задавать ему вопросы. Твоя задача — не вылечить его. Твоя задача — сделать так, чтобы он не сдох до утра. Накачай его стимуляторами. Останови кровь там, где она течет слишком сильно. Вколи адреналин. И приведи в сознание.

— Вы с ума сошли?! — я отшатнулась от операционного стола, словно он был объят пламенем. — Я врач! Мой долг — спасать жизни, избавлять от боли, а не подготавливать людей к продолжению экзекуции! Это прямое нарушение клятвы Гиппократа! Я не буду этого делать. Вы просите меня стать вашим соучастником!

Взгляд Маттео потяжелел. Из вежливого, пусть и сурового надзирателя, к которому я успела привыкнуть за эти недели, он в одну секунду превратился в цепного пса мафии, готового рвать по приказу хозяина.

— Клятва Гиппократа не работает на этом этаже, Бьянка. Ты заключила сделку с Данте. Ты лечишь тех, на кого он укажет, и делаешь это так, как он скажет. Если этот кусок дерьма умрет сейчас, Данте не получит жизненно важную информацию. А если Данте не получит информацию, я лично прослежу, чтобы ты пожалела о своей гребаной принципиальности.

Я перевела взгляд на тело на столе. Мужчина дернулся в конвульсии, его заплывшие, налитые кровью глаза приоткрылись. В них плескалась такая первобытная мольба о смерти, от которой у меня перехватило дыхание. Он хотел умереть. Он умолял об этом своим молчанием.

Выбор был невыносим, он рвал мою душу на части. Дать ему умереть прямо сейчас значило нарушить свой врачебный долг, позволить пациенту скончаться на моем столе, и, что еще страшнее, навлечь на себя гнев Данте. Спасти его, стабилизировать его состояние значило стать палачом с дипломом хирурга. Вернуть его в лапы Дьявола для новых истязаний.

Стиснув челюсти так, что заболели зубы, я натянула латексные перчатки. Резина щелкнула по запястьям, прозвучав в тишине как выстрел.
— Принеси адреналин, кортикостероиды и плазму из холодильника, — ледяным, чужим тоном скомандовала я одному из солдат. — И уйдите. Все. Оставьте меня с ним.

Следующие сорок минут я работала как бездушный автомат. Я зашивала рваные раны на лице, ставила внутривенные катетеры, вкалывала препараты, которые насильно заставляли измученное сердце биться ровнее и сильнее. Я спасала его жизнь лишь для того, чтобы кто-то другой мог снова её отбирать. Каждое движение хирургической иглы, каждый миллилитр физраствора были пропитаны моим собственным, удушающим отвращением к самой себе. Я чувствовала, как внутри меня ломается что-то светлое и правильное.

Когда пульс на мониторе выровнялся, сменив тревожный писк на ритмичное сердцебиение, а дыхание стало глубже, я сорвала с рук перчатки. Они были скользкими от чужой крови. Мужчина на столе издал хриплый стон, приходя в сознание.

Его глаза сфокусировались на мне, и в них отразился чистый ужас. Он понял, что я вернула его в ад.
Я отвернулась, не в силах вынести этот взгляд.

***

Я не помню, как взлетела по лестнице на верхние этажи пентхауса. В ушах шумело, перед глазами стояла кровавая пелена. Мягкие, дорогие ковры глушили звук моих шагов, роскошь коридоров резала глаза своим контрастом с тем кровавым месивом, которое я только что оставила в подвале. Медицинский костюм прилип к вспотевшей спине, на правом рукаве расплывалось темное, бурое пятно — след того, как пациент дернулся во время наложения швов.

Я ворвалась в кабинет Данте без стука, толкнув тяжелые дубовые двери с такой силой, что они с грохотом ударились о стены.

Он сидел за своим массивным столом из черного дерева, расслабленно откинувшись на спинку кожаного кресла. В одной руке он держал стакан с янтарным виски, в другой — медленно тлеющую сигарету. Свет от антикварной настольной лампы отбрасывал резкие, хищные тени на его идеальное, аристократическое лицо. Лицо, которое еще несколько дней назад, во время его приступа ПТСР, казалось мне таким уязвимым, сломанным и... человечным. Сейчас передо мной снова сидел абсолютный, безжалостный Дьявол.

— Тебя не учили стучать, Бьянка? — его голос прозвучал низко, лениво и обманчиво мягко. Он даже не вздрогнул от моего появления, лишь медленно перевел на меня свой пронзительный, темный взгляд.

— Вы — животные! — выкрикнула я, стремительно пересекая кабинет. Мой голос срывался от подступающей истерики, руки предательски тряслись. — Ты — больной, жестокий садист!

Я подошла к столу вплотную и с силой ударила по нему обеими ладонями. Стакан с виски опасно звякнул о хрустальную пепельницу, но не перевернулся.

— Я согласилась на эту чертову сделку, чтобы спасать твоих людей от пуль! Чтобы быть врачом, Данте! А не для того, чтобы штопать жертв твоих больных садистских наклонностей, чтобы ты мог спуститься вниз и вырвать им оставшиеся ногти!
Данте медленно затянулся сигаретой, не сводя с меня глаз, и выпустил струйку сизого дыма. Его невозмутимое спокойствие приводило меня в бешенство, разжигая ярость до предела. Он словно наблюдал за бьющейся в стекло птицей.

— Маттео доложил, что пациент стабилен. Ты отлично справилась со своей работой, Док, — сухо констатировал он, игнорируя мою тираду.

— Да пошел ты! — я не сдержалась. Слезы бессилия, ярости и стыда хлынули из глаз, обжигая щеки. — Как ты можешь сидеть здесь, пить свой элитный скотч и курить, зная, что в твоем подвале лежит человек, превращенный в кусок отбитого мяса?! Какую информацию он мог тебе не дать, чтобы заслужить такое?! Деньги? Территории? Очередная партия оружия? Вы, мафиози, убиваете друг друга из-за горстки грязных бумажек и мнимой власти, и думаете, что имеете право вершить чужие судьбы, словно боги!

Я задыхалась от крика. Все то хрупкое доверие, та невидимая, тонкая нить понимания, которая протянулась между нами в ту дождливую ночь, когда я успокаивала его демонов, разорвалась с оглушительным треском. Я ненавидела его. Но еще больше я ненавидела себя за то, что позволила себе увидеть в нем человека. За то, что втянулась в его тьму, перешагнула через свои принципы ради сделки с монстром.

— Я не вернусь в эту операционную, Данте, — прошипела я, вытирая злые слезы тыльной стороной ладони, размазывая по щеке чужую кровь. — Делай со мной что хочешь. Запри в комнате, избей, убей. Отправь к отцу. Но я не буду твоим карманным Франкенштейном. Я не позволю тебе превратить меня в такое же чудовище, как ты. Можешь спуститься и добить его сам.

Данте молчал. Он не повышал голос, не пытался меня ударить, не угрожал. Он просто смотрел на меня так, словно изучал сложный, сломавшийся механизм, пытаясь понять, какую деталь нужно заменить. Затем он неспеша затушил сигарету, допил виски одним глотком и плавно поднялся из кресла.

В его движениях скользила грация крупного хищника, та самая скрытая угроза, от которой стынет кровь. Он обошел стол и приблизился ко мне. Я инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая удара за свою дерзость, но он прошел мимо. Подошел к бронированному сейфу, встроенному в стену за картиной, быстро набрал код и достал оттуда толстую серую папку.
Вернувшись, он с глухим, тяжелым стуком бросил её на стеклянную поверхность стола прямо передо мной.

— Открой, — приказал он. Голос звучал тихо, но в нем лязгнула такая сталь, не терпящая ни малейших возражений, что по моей спине пробежали мурашки.

— Что это? Очередные списки твоих должников? Накладные на героин? — горько усмехнулась я, не желая прикасаться к папке.

— Открой. Её. Бьянка.

Мои дрожащие пальцы нехотя потянулись к плотной картонной обложке. Я откинула её назад, ожидая увидеть финансовые отчеты или схемы поставок, из-за которых в этом мире обычно ломали кости.

Первое, что я увидела — фотографию того самого мужчины, который сейчас лежал на моем операционном столе. Здесь, на глянцевой бумаге, он выглядел респектабельно и холено: дорогой костюм-тройка, зализанные назад волосы с проседью, золотые часы на запястье и самодовольная, маслянистая улыбка. Ниже шло напечатанное досье. Имя — Лоренцо Мартини. Владелец сети элитных ночных клубов и модельных агентств на побережье.

— И что? Он не заплатил тебе процент от выручки за свои клубы? Решил перейти на территорию Висконти? — я подняла на Данте полный презрения взгляд.

— Переверни страницу, — глухо произнес Данте.

Он стоял так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела, и терпкий запах его одеколона, смешанный с табаком.

Я перевернула страницу. И мир вокруг меня, со всей его привычной моралью, клятвами и законами, остановился, а затем рухнул в бездну.
К плотным листам были прикреплены фотографии. Десятки фотографий. На них не было оружия, фасованных наркотиков или подпольных казино. На них были дети.

Девочки и мальчики, на вид не старше двенадцати-четырнадцати лет. Их лица были искажены, глаза — пустые, остекленевшие, полные невыразимого ужаса и боли. На некоторых снимках они лежали на грязных, заблеванных матрасах, из их худых рук торчали иглы шприцев. Следующие кадры были еще хуже, от них у меня перехватило дыхание — это были стопкадры с видеозаписей, на которых эти же дети, накачанные наркотиками до состояния кукол, обслуживали взрослых, респектабельных мужчин в закрытых VIP-комнатах тех самых клубов Мартини.

Мой желудок скрутило жестоким спазмом. Я зажала рот ладонью, подавляя резкий рвотный позыв, и отшатнулась от стола, словно папка источала смертельный яд. Изображения сломанных, растерзанных детских тел выжглись на моей сетчатке кислотой. Перед глазами снова всплыло окровавленное лицо ублюдка в подвале.

— Полиция... — прошептала я побелевшими, трясущимися губами. — Вы... вы должны были передать это в полицию... Интерпол...

— Кому? — резко, как удар хлыста, оборвал меня Данте. — Судье Каррере, который был его постоянным клиентом по вторникам? Начальнику полиции Неаполя, которому Мартини заносил толстые конверты наличными каждый гребаный месяц? Знаешь, что сделало бы правосудие, в которое ты так свято и наивно веришь, Бьянка?

Он шагнул ко мне, нависая, заполняя собой все пространство.
— Оно бы дало ему лучшего адвоката в Италии. Нашло бы лазейку в законе, ошибку при сборе улик. Он получил бы пять лет в комфортной камере с телевизором и трехразовым питанием, а через три года вышел бы за хорошее поведение. И снова взялся бы за старое. Этот человек не конкурент. Он использовал старые каналы контрабанды Коза Ностры, чтобы привозить сирот из бедных стран Восточной Европы. Он подсаживал их на дешевый героин в первые же дни, чтобы сломить волю, а затем продавал политикам, судьям и бизнесменам, которые любят мясо понежнее.

Я не могла дышать. Воздух стал густым и вязким.
Данте подошел вплотную ко мне. Он поднял руку и жестко, но без боли, обхватил мой подбородок своими длинными пальцами, заставляя поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. В его черных, бездонных зрачках пылал темный, первобытный огонь. Это была не жестокость ради жестокости. Это была чистая, концентрированная ненависть.

— Мой мир жесток, Бьянка. Моя справедливость написана кровью и не знает пощады, — тихо, почти интимно произнес он, его губы находились в опасной близости от моих. — Но это единственная справедливость, которая работает на этих улицах. Я не прощу ему ни одной детской слезы. Я выбью из него имена всех его клиентов, всех судей, всех политиков, до единого. А потом Маттео будет резать его на куски так медленно, что он будет молить Бога о смерти неделями. И Бог ему не поможет. Потому что теперь он в моих руках.

Я смотрела в лицо Дьявола... и впервые не видела в нем монстра.
Моя безупречная, черно-белая картина мира, где врачи спасают всех без разбора, а преступники всегда неправы, трещала по швам, осыпаясь острыми осколками к моим ногам. Добро и зло смешались, образуя серую, липкую, пугающую мораль, в которой медленная, мучительная смерть этого человека казалась не преступлением. Она казалась очищением. Возмездием.

— Ты спасла ему жизнь сегодня не для того, чтобы стать палачом, — мягче добавил Данте, медленно отпуская мое лицо, его большой палец на секунду задержался на моей скуле, стирая след чужой крови. — Ты сделала это для того, чтобы этот ублюдок заплатил за каждую разрушенную жизнь из этой папки.

Он развернулся и отошел к панорамному окну, глядя на ночные огни Неаполя, давая мне время осознать масштаб того, что только что произошло в моей голове.

Я опустила взгляд на свои дрожащие руки. На правом рукаве хирургического костюма всё еще ярко алело пятно крови Лоренцо Мартини. Пятнадцать минут назад эта кровь вызывала у меня панический ужас и жгучее чувство вины за предательство клятвы Гиппократа.

Но сейчас, глядя на неё, я почувствовала нечто пугающее. Глубоко внутри меня, под слоями правильного медицинского воспитания, этики и цивилизованности, зашевелилось темное, холодное удовлетворение. Я не жалела о том, что вернула его к жизни. Я хотела, чтобы Данте заставил его кричать.