36

«Победа сладка, когда рядом та, ради которой ты переписал историю».
Трек: M83 — Midnight City

Рассвет над Неаполитанским заливом не принес прохлады. Нагретый летним солнцем воздух был плотным, влажным и пропитанным густым запахом соли, нагретого асфальта и дыма с низовых улиц города.
Когда тяжелый черный лопастной силуэт AgustaWestland AW139 зашел на посадку над посадочной площадкой центрального особняка Висконти, весь нижний город уже гудел, словно растревоженный улей. Звуки ревущих двигателей, выстрелы салютов из автоматического оружия с окраинных кварталов и бесконечные клаксоны автомобилей доносились даже сквозь шум работающих турбин.

Каморра праздновала.
Новость пролетела по подпольным каналам Италии со скоростью лесного пожара: сицилийская Коза Ностра — вековой соперник южных кланов, державший в страхе весь регион, — была обезоглавлена за одну-единственную ночь. Дон Фальчинелли мертв. Его главная цитадель в Палермо сгорела дотла. Его капо перебиты, а остатки сицилийских синдикатов в панике дезертировали или молили о пощаде. Данте Висконти не просто вернул свою женщину — он совершил то, что казалось невозможным последнюю четверть века: уничтожил верхушку Палермо на их собственной земле.

Шестиколесные бронированные внедорожники окружили вертолетную площадку сразу после касания шасси. Выстроившиеся в две шеренги солдаты Каморры — в строгих черных костюмах, с автоматами наперевес — стояли с вытянутыми струной спинами. В их глазах горел фанатичный, дикий восторг. Для них Данте Висконти окончательно перестал быть просто смертным боссом. Он стал живой легендой, богом войны, у подножия которого склонилась вся Италия.
Сдвижная дверь вертолета со скрежетом отворилась.

Маттео выскочил первым, сжимая в руке рацию и раздавая быстрые приказания охране периметра. Затем из кабины вышел Данте.
Он едва держался на ногах. Опираясь на тяжелую трость из черного дерева, с левой рукой, туго зафиксированной анатомической повязкой через разорванное плечо, и в пропитанной сухой кровью рубашке, Дон Висконти смотрелся страшнее, чем любой из его вооруженных бойцов. Его лицо было бледным от потери крови и перенесенной операции в воздухе, но взгляд оставался ледяным, жгучим и непреклоненным.

Он повернулся и протянул правую руку внутрь салона.
Из тени кабины вышагнула Бьянка. На ней было накинуто тяжелое черное армейское пальто, скрывавшее следы ночной битвы, разорванное одежда и кровоподтеки. Ее темные волосы ниспадали на плечи, а карие глаза смотрели на выстроившихся мафиози спокойно, гордо и отстраненно. Она не опускала взгляда. Она не пряталась за спину Данте. Она шла рядом с ним шаг в шаг, слегка придерживая его под локоть на скользких плитах посадочной площадки.
При ее появлении среди бойцов Каморры прокатился глухой шепотный гул. Мужчины, видевшие десятки смертей и привыкшие свысока смотреть на женщин в теневом мире, невольно наклоняли головы, уступая им дорогу.

— Дон Висконти! Док! — к ним подбежал один из старых консильере клана, махая руками. — Весь Неаполь на ушах! Капитаны собираются в главном зале! Палермо запрашивает капитуляцию! Это величайшая победа в истории юга!

Данте даже не замедлил шага. Он прошел мимо кланяющихся солдат, не удостоив консильере взглядом.
— Все торжества — потом, — отрезанно хриплым голосом произнес Данте. — Любые звонки, переписки, рапорты от капо — через Маттео. Никто не смеет беспокоить меня или Бьянку в течение следующих суток. Если кто-то ступит на верхний жилой floor без моего личного приказа — пулю в голову на месте.

— Но, Дон Данте, капитаны ждут... — замялся консильере.

— Ты не услышал меня, Карло? — Данте остановился и повернул к нему голову. В его глазах вспыхнул такой тяжелый, налитый свинцом огонь, что старик мгновенно побледнел и отступил на два шага назад.

— Понял, Дон Висконти. Все будет исполнено, — судорожно пробормотал консильере.

Мы вошли в приватный лифт, поднимавший нас прямо в пентхаус. Как только двери из матового стекла бесшумно сомкнулись, отсекая нас от шумного, ликующего мира Каморры, тяжелое напряжение, удерживавшее Данте на ногах, на секунду спало. Он тяжело оперся спиной о зеркальную стену лифта, со сдавленным рыком закрыв глаза. На его лбу выступали крупные капли холодного пота.

Бьянка мгновенно оказалась рядом, обхватив его за талию и помогая удержать равновесие.
— Данте, тебе нужен немедленный покой, — тихо, но настойчиво произнесла она, заглядывая в его истощенное лицо. — Лекарство прекращает действовать. Рана на бедре снова начнет кровоточить, если ты будешь так нагружать ногу. Посмотри на себя — ты же еле держишься!

Данте открыл глаза и медленно провел пальцами по ее щеке, касаясь кровоподтека, оставшегося от удара в сицилийском подвале.
— Я в порядке, Бьянка... — прошептал он, и в его голосе прорезалась та самая мягкая, глухая нота, которую никому и никогда в этом мире не выпадало слышать. — Пока я вижу тебя рядом, пока я ощущаю твое дыхание... я в полном порядке.

Двери лифта бесшумно раздвинулись, открывая знакомый, залитый мягким светом коридор пентхауса. Но тишина этого роскошного дома больше не приносила привычного умиротворения. Зазоры дверей, массивные кожаные кресла, панорамные окна с видом на Везувий — всё это казалось Бьянке чужим, давящим и полным невидимых угроз. Победа была одержана, но война внутри ее разума только начиналась.

Тяжелые бархатные шторы в главной спальне пентхауса были задернуты, погружая огромную комнату в глубокий, прохладный полумрак. Лишь одиночный бра на стене отбрасывал слабый янтарный свет на дубовый паркет.
Прошло три дня с момента возвращения из Палермо.

Для всего остального Неаполя эти три дня превратились в триумфальный марш: Каморра перекраивала под себя сферы влияния Коза Ностра, перехватывала каналы поставок и утверждала абсолютное господство Данте Висконти. Но в самом пентхаусе время словно застыло.

***

Бьянка сидела на краю огромной кровати, поджав ноги к груди и обняв себя руками. На ней была простая белая шелковая пижама, но даже мягкая ткань причиняла ей физическую неловкость.
Ее пробивал тремор. Мелкая, непрекращающаяся дрожь в пальцах, которую не удавалось подавить ни глубоким дыханием, ни медицинскими знаниями. Посттравматический синдром накрыл ее с головой, едва спал первый адреналиновый отходняк.

Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вспыхивали картины сицилийского ада. В ушах стоял оглушительный гул рушащихся каменных сводов, запах горящего керосина и жареной плоти. Она снова и снова видела безумные, налитые кровью глаза своего отца Франко Росси. Она слышала щелчок взводимого курка у своего виска. Она чувствовала, как стилет со скрежетом рассекает ткани в плече отца, и ощущала тяжелый, тошнотворный запах крови Дона Фальчинелли, брызнувшей на ее платье.

«Я устроила это... Я сама выдернула нож... Я смотрела, как он умирает...» — билась в ее висках несмолкающая, мозаичная мысль.

Она была врачом. Она давала клятву Гиппократа. Она спасала жизни людям в миланской реанимации, боролась за каждую секунду чужого дыхания. А теперь... теперь на ее руках была кровь. Она переступила черту, откуда не было возврата в прежнюю жизнь. Светлый, понятный мир белых халатов, стерильных операционных и спокойных дежурств навсегда умер в пылающих подвалах «Виллы Аврора».

Дверь спальни тихо отворилась.
В комнату вошел Данте. Несмотря на строгие предписания врачей, требовавших для него полного постельного режима из-за раздробленной ключицы и глубокой раны бедра, Дон Висконти категорически отказался от больницы. Он ходил без трости, перемогая дикую боль за счет железной воли, хотя каждая вмятина на его лице выдавала то, каких усилий ему это стоило. Он был одет в свободные черные брюки и расстегнутую на груди шелковую рубашку, из-под которой виднелись тугие медицинские бинты.

В руках он держал поднос с горячим бульонам, свежими фруктами и фарфоровой чашкой травяного чая.
— Ты снова ничего не ела, Бьянка, — тихо произнес он, подходя к кровати и ставя поднос на прикроватную тумбу.

Он опустился на край матраса рядом с ней. От него пахло дорогой кожей, заживляющими мазями и тем самым родным, терпким ароматом древесного парфюма, который действовал на Бьянку как единственное успокоительное.

— Я не голодна, Данте... — прошептала она, не поднимая головы. Ее голос звучал глухо, едва слышно.

— Это не обсуждается, — в его тоне прорезалась та самая маниакальная, непреклонная забота, которой он окружил ее с первой минуты возвращения.

Данте бережно перехватил ее за подбородок, заставляя поднять лицо. В его взгляде не было жесткости — там плавала глубокая, почти болезненная тревога за нее. Он не отпускал ее от себя ни на шаг. Он лично проверял температуру воды в ее ванне, сам обрабатывал мелкие порезы на ее руках, присутствовал при каждом ее сне, сидя в кресле рядом и чутко вздрагивая при каждом ее ночном кошмаре. Его любовь превратилась в опеку, границей напоминавшую домашний арест, но в этой «золотой клетке» больше не было вражды. В ней была только попытка заслонить ее своим телом от всего мира.

— Ты должна есть, чтобы вернуть силы, — сказан Данте, зачерпывая серебряной ложкой немного горячего бульона и поднося к ее губам. — Давай. За меня.

Бьянка посмотрела в его темные, горящие глаза и подчинилась. Она сделала глоток, чувствуя, как приятное тепло медленно разливается по пищеводу.
— Данте... — тихо проговорила она, когда он аккуратно вытер край ее губ шелковой салфеткой. — Я... я ломаюсь. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Там больше нет Бьянки Росси. Там сидит чудовище, которое ранило собственного отца и улыбалось, когда умирали люди.

Данте замер. Он медленно отставил чашку на поднос, развернулся к ней всем корпусом и обнял ее своей правой, здоровой рукой, притягивая к своей груди.
— Послушай меня, Бьянка, — прошептал он ей прямо в волосы, сжимая ее с такой силой, словно пытался выжечь ее страхи собственным телом. — Ты не чудовище. Ты выжила. Ты защитила себя и меня. Твой отец продал тебя дважды. Он предал тебя ради денег, ради Коза Ностра, ради собственной трусливой шкуры. Ты не обязана была жертвовать собой ради человека, который видел в тебе лишь разменную монету.

— Но я врач, Данте! — Бьянка уткнулась лицом в его грудь, ее плечи судорожно затряслись от подступивших слез. — Я давала клятву выхаживать людей! А теперь на моих руках кровь! Я никогда... никогда больше не смогу вернуться в ту больницу! Я больше не принадлежу тому светлым миру!

Данте закрыл глаза, гладя ее по спине длинными, неспешными движениями.
— Тот мир не заслуживал тебя, Бьянка, — тихо, но со стальной уверенностью ответил Дон Каморры. — Они бы растоптали тебя при первом же испытании. Ты слишком сильная, слишком чистая для их лицемерия. Да, ты переступила черту. Ты вошла в мой мир. В мир, где выживают только хищники. Но ты вошла сюда не как жертва. Ты вошла сюда как моя Королева. И я клянусь тебе всем, что у меня есть: я никогда не позволю этой тьме поглотить тебя полностью. Твои руки спасли мою жизнь. Твои руки — это руки спасителя, а не убийцы.

Бьянка слушала его глубокий, вибрирующий голос, и мелкая дрожь в ее теле постепенно начала утихать. Она прижалась к его раненой груди, слушая ровный, мощный стук его сердца.
Да, пути назад действительно не было. Ее прошлый мир был разрушен до основания. Но здесь, в объятиях этого жестокого, темного и абсолютно преданного ей человека, она обретала новую точку опоры. Она понимала, что ее ПТСР не исчезнет за один день. Призраки Сицилии еще долго будут приходить к ней в ночных кошмарах. Но рядом с Данте эти призраки бессильны.

— Данте... — прошептала она, поднимая глаза.
— Что, моё сердце?

— Не оставляй меня одну. Никогда.

Данте наклонился и прикоснулся своими губами к ее губам — трепетно, нежно, связывая их души новым, нерушимым узлом.
— Я скорее сдамся дьяволу, чем отпущу твою руку, Бьянка.

***

На четвертый день после возвращения с Сицилии Неаполь замкнулся в ожидании.
В главном зале виллы Висконти — огромном помещении с пятиметровыми потолками, хрустальными люстрами и массивными стенами из полированного гранита — собралась вся верхушка Каморры.

Здесь присутствовали все до единого: тридцать два капо, управляющих районами Неаполя и контрабандными портами, старые консильере, финансисты синдиката, командиры штурмовых групп и главы союзных семейств со всего юга Италии. В зале висел густой запах дорогого табака, селективного парфюма и тяжелого, сгущенного ожидания.

Все они знали о разгроме Сицилии. Все они знали, что Коза Ностра пала. Но в клане ползли слухи. Слухи о том, что Дон Данте рисковал всем синдикатом, рисковал собственной жизнью и отправился в ад Палермо ради одной-единственной женщины — дочери сицилийского бухгалтера. Старые капо недовольно шептались в углах, считая, что Дон проявляет слабость, возводя бывшую пленницу на вершину власти.
Тяжелые двухстворчатые двери из черного дерева с грохотом распахнулись.

В зал вошел Маттео, выстроив у дверей два десятка личных гвардейцев Дона в полной боевой экипировке.
— Дон Данте Висконти! — оглушительно огласил Маттео.

Зал мгновенно погрузился в абсолютную, звонкую тишину. Перешептывания смолкли, сигары застыли у ртов.

В зал вошел Данте.
Он был одет в безупречно скроенный черный тройчатый костюм от Brioni, который скрывал бинты и фиксирующую повязку на плече. В его правой руке замерла тяжелая трость с набалдашником из черного серебра в виде головы волка. Он шел медленно, ровно, чеканя каждый шаг. Каждое движение Дона излучало такую концентрированную, леденящую кровь силу и властность, что даже самые старые и амбициозные капо невольно выпрямились, наклоняя головы в знаке почтения.

Но Данте шел не один.
По его правую руку шла Бьянка.
На ней было роскошное, закрытое платье из черного бархата с длинными рукавами и прямым силуэтом, подчеркивавшим ее изящную фигуру. Ее волосы были уложены в строгую, элегантную прическу, а на шее переливалось тяжелое колье из черных бриллиантов — древняя реликвия семьи Висконти. На ее лице не было ни капли косметики, кроме естественной бледности, но ее взгляд — чистый, твердый, безмятежный и ледяной — сканировал присутствующих мафиози с абсолютным достоинством. В ней больше не было ничего от испуганной пленницы из. Переродившись в огне Сицилии, она стояла перед ними как настоящая Донна.

Данте поднялся на низкий подиум в торце зала и встал перед массивным резным креслом. Бьянка встала по правую руку от него, повернувшись лицом к собранию.

Данте оперся двумя руками о набалдашник трости и окинул зал тяжелым, медленным взглядом.
— Капитаны Каморры, — его голос звучал тихо, но благодаря акустике зала он проникал в каждый угол, заставляя людей затаить дыхание. — Сицилийская Коза Ностра прекратила свое существование как угроза югу. Фальчинелли мертв. Их порты, их логистика и их ресурсы с сегодняшнего дня принадлежат семье Висконти. Мы стали абсолютными хозяевами Неаполя и всего юга Италии.

По залу прошел сдержанный, но торжествующий гул. Капо закивали, сжимая кулаки.

— Но я собрал вас здесь не для того, чтобы делиться трофеями, — продолжал Данте, и его голос стал на тон ниже, наливаясь стальным, смертоносным холодом. — Я собрал вас, чтобы установить новый закон. Закон, который не подлежит обсуждению или пересмотру.

Он медленно повернулся к Бьянке, взял ее правую ладонь в свою руку и поднял их сцепленные пальцы вверх, перед лицом всего собрания.
— Пресса, миланские газеты и наши враги называли ее заложницей, — громко чеканя каждое слово, заговорил Данте. — Они думали, что она — просто инструмент выплаты долга ее отца. Они ошибались.

Данте шагнуть ближе к краю подиума, его взгляд въелся в глаза каждого из стоящих в первом ряду капитанов.
— Бьянка Росси — личный врач клана Висконти. Она проливала свою кровь вместе со мной на Сицилии. Она спасла мою жизнь под огнем врага. Она отреклась от своего рода и выбрала Каморру! С сегодняшнего дня она — Бьянка Висконти. Моя женщина. Моя избранница. Правая рука Дона!

В зале наступила тишина такой плотности, что было слышно, как стрекочет цикада за окном. Несколько старых капо переглянулись с легким замешательством, но никто не посмел вымолвить ни слова.

— Слушайте меня внимательно, каждый из вас! — голос Данте гремел над залом, как раскат грома. — Отныне Бьянка неприкосновенна! Любое слово, сказанное против нее, приравнивается к измене клану. Любой косой взгляд в ее сторону приравнивается к попытке покушения на меня лично. Любой, кто осмелится проявлять к ней неуважение, ослушаться ее приказа или поставить под сомнение ее статус, будет казнен прямо на этом месте. Без суда, без совета, без права на оправдание!

Данте паузировал, давая своим словам въесться в разум каждого присутствующего.
— Вы будете подчиняться ей так же, как подчиняетесь мне. Вы будете защищать ее жизнь так же, как защищаете мою. Тот, кто станет ее врагом — станет врагом всей Каморры! Я сказал!

Слова Дона застыли в воздухе стальным приговором.

Первым шаг вперед сделал Маттео. Он опустился на одно колено перед подиумом, приложил правую руку к сердцу и склонил голову перед Бьянкой:
— Да здравствует Донна Бьянка! Да здравствует Каморра!

В ту же секунду, словно по цепной реакции, все тридцать два капитана, консильере и командиры штурмовых групп опустились на одно колено. Вся верхушка мафиозного юга Италии склонила головы перед бывшим врачом из Милана.
— ДА ЗДРАВСТВУЕТ ДОННА БЬЯНКА! ДА ЗДРАВСТВУЕТ ВИСКОНТИ! — единым, мощным хором загремели тридцать голосов, сотрясая хрустальные люстры под потолком.

Бьянка стояла на подиуме, держа за руку Данте. Она смотрела на склоненные головы самых опасных и жестоких людей Италии, и внутри нее больше не было страха. Не было сомнений.
Она чувствовала тепло руки Данте, сжимавшей ее пальцы, и понимала: трансформация завершена. Девочка из миланской больницы умерла в огне Палермо. На ее месте родилась Королева Неаполя. И вместе с Данте Висконти они построят империю, которую не сможет сокрушить ни один дьявол на этой земле.