14

«Тот, кто смеет угрожать моим демонам, еще не знает, на что способна моя тьма».
Трек: Bishop Briggs — River

Бьянка

После той ночи в библиотеке, когда наш почти случившийся поцелуй был безжалостно оборван телефонным звонком, воздух в пентхаусе Висконти изменился. Он стал густым, тяжелым, пропитанным невысказанными словами и пульсирующим напряжением, которое оседало на коже невидимой, наэлектризованной пылью. Я вздрагивала от каждого шороха, от каждого звука шагов в коридоре. Данте избегал меня почти сутки.
Он заперся в своем кабинете на верхнем этаже, решая проблемы, которые, судя по мрачному, непроницаемому лицу Маттео, угрожали стабильности всей его криминальной империи.

Я же бродила по своим роскошным покоям, как загнанная в клетку хищница, не находя себе места. Мой разум, привыкший к холодной врачебной логике, лихорадочно анализировал то, что произошло в полумраке среди старинных книг. Мои пальцы до сих пор помнили обжигающий жар его кожи и уродливый рельеф того жуткого шрама на груди, оставленного мясницким крюком. Я, Бьянка Росси, блестящий хирург с безупречной репутацией, спасавшая жизни, должна была испытывать абсолютное, первобытное отвращение к этому жестокому, пропитанному кровью миру и его безжалостному хозяину. Но вместо этого я чувствовала лишь всепоглощающую, пугающую до дрожи в коленях тягу к человеку, который стал моим персональным тюремщиком.

На следующий день, когда солнце уже начало клониться к горизонту, окрашивая небо над Неаполем в кроваво-красные тона, в мою дверь коротко, требовательно постучали. На пороге стоял Маттео. В его руках был плотный черный чехол для одежды.
— Собирайся, Док, — коротко бросил он, вешая чехол на изогнутую ручку двери. Его лицо оставалось маской, но в глазах мелькнуло нечто похожее на мрачное предвкушение. — Босс приказал тебе быть готовой через час. Вы спускаетесь на минус первый этаж.

— Что там? Очередной пациент? — нахмурилась я, мысленно перебирая запасы антибиотиков, обезболивающих и хирургических нитей в своей импровизированной клинике в подвале.

Маттео медленно покачал головой.
— Нет. Сегодня ты не врач. Сегодня собрание капорежиме. Капитанов Каморры. И Данте хочет, чтобы ты была там.

Мое сердце пропустило глухой удар, а затем забилось где-то в горле с бешеной скоростью. Собрание капитанов — это святая святых мафии. Закрытый, элитарный клуб самых безжалостных, влиятельных и опасных людей юга Италии.

Женщинам, а уж тем более пленницам, дочерям должников, там не было места. Появление там означало выход на арену, где вместо зрителей — волки, готовые разорвать за малейшую слабость.
Дрожащими руками я расстегнула молнию на чехле. Внутри оказался не вечерний наряд, не платье для украшения мужчины, а строгий, но дьявольски элегантный брючный костюм-тройка из тяжелой шерсти глубокого изумрудного цвета и черная шелковая блузка с острым воротником. Это была броня. Одевшись, я аккуратно застегнула жилет, подчеркивающий талию, и собрала непослушные волосы в тугой, гладкий узел на затылке, не оставив ни одной выбивающейся пряди. Посмотрев в высокое зеркало, я не узнала себя. Оттуда на меня смотрела не испуганная девушка, которую силой затолкали в фургон на парковке в Милане. На меня смотрела женщина с холодным взглядом, готовая спуститься в самое сердце ада.

Данте ждал меня у лифта. На нем был безупречно скроенный черный костюм, подчеркивающий хищную, животную грацию его крупного тела. Когда створки лифта бесшумно открылись, его взгляд медленно скользнул по мне — от острых носов черных туфель до строгой прически. В его темных, как южная ночь, глазах вспыхнул собственнический, обжигающий огонь, но лицо осталось высеченным из камня.

— Зачем я там нужна? — тихо спросила я, когда лифт начал плавное скольжение вниз, в недра небоскреба. — Они ведь не примут меня. Для них я — просто дочь предателя. Очередной долг моего отца. Бесполезный трофей.

Данте сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Я уловила терпкий аромат его парфюма — смесь сандала, черного перца и чего-то неуловимо опасного.

— Для них ты будешь тем, кем я скажу, — его голос прозвучал низко, вибрируя в тесном пространстве кабины и заставляя волоски на моих руках встать дыбом. — Они не обязаны тебя любить, Бьянка. Они не обязаны тебя понимать. Они обязаны тебя уважать. А если их скудных умов не хватит на уважение — они будут тебя до одури бояться. Правило только одно: иди рядом со мной. Не опускай глаза, кто бы на тебя ни смотрел. И ни при каких обстоятельствах, ни на секунду, не показывай страх. Твой страх для них — как запах крови для акул.

Лифт мягко остановился. Металлические двери разъехались в стороны, открывая вид на тускло освещенный коридор.
Когда массивные, обитые кожей дубовые двери зала заседаний распахнулись перед нами, гул грубых мужских голосов мгновенно стих, словно кто-то перерезал невидимый провод. Просторная комната без единого окна была окутана густым сизым дымом дорогих кубинских сигар, свет падал лишь на центр стола от низко висящих ламп. За огромным овальным столом сидели восемь мужчин. Восемь капо, каждый из которых контролировал свой кусок теневой экономики, свой район, свою армию солдат. На их лицах, испещренных глубокими морщинами, шрамами и печатью многолетней жестокости, застыло недоумение. Оно стремительно сменялось холодным, оценивающим презрением, когда они увидели, кто вошел вслед за их Доном.

Данте уверенно прошел во главу стола. Его шаги были бесшумными, но отдавались в тишине подобно ударам молота. Он не стал объяснять моего присутствия. Ни единым словом, ни единым жестом он не попытался оправдать то, что привел женщину в святая святых. Вместо этого он подошел к массивному кожаному креслу, стоящему строго по правую руку от его собственного — месту, которое традиционно, веками занимал консильере, второй человек в семье, главный советник и стратег, — и плавно отодвинул его для меня.

По залу пронесся тихий, но отчетливый, как шипение змеи, ропот. Маттео, стоявший в тени у стены вместе с еще несколькими преданными солдатами Данте, заметно напрягся, незаметно положив ладонь на скрытую под пиджаком кобуру.

— Садись, Бьянка, — спокойно приказал Данте, и в его ровном тоне не было ни капли сомнения.

Я сглотнула подступивший к горлу жесткий ком страха, расправила плечи, как он и учил, и грациозно опустилась в кресло. Спина была идеально прямой, подбородок приподнят. Я сидела по правую руку от Дьявола, и в этот самый момент невидимые, но незыблемые правила игры этого мира изменились навсегда.

Собрание началось без прелюдий. Мужчины, скрежеща зубами и бросая на меня исподлобья тяжелые взгляды, вынуждены были вернуться к обсуждению насущных дел. Я сидела неподвижно, сложив руки на столе, и спиной чувствовала их прожигающее, полное концентрированного яда внимание.

Разговор шел жесткий и сухой. Обсуждались маршруты нелегальных поставок в центральный порт Неаполя, проблемы с подкупленной таможней, распределение долей от сети подпольных казино и последствия недавней кровавой зачистки людей Лоренцо Мартини.

Данте вел собрание с ледяной, математической точностью. Он был абсолютным монархом в этой комнате: его слова не подвергались сомнению, его приказы звучали как окончательные судебные приговоры, не подлежащие апелляции. Я слушала молча, впитывая каждую деталь. Мой аналитический ум, который до этого момента был сосредоточен исключительно на медицине, внезапно начал систематизировать услышанное в совершенно ином ключе.

Они не просто обсуждали бандитские разборки. Они обсуждали логистику, монополизацию рынков сбыта, минимизацию издержек путем стратегического подкупа чиновников и оптимизацию распределения ресурсов. Это была сложная, многоуровневая макроэкономическая система, только вместо договоров здесь использовались угрозы, а штрафные санкции взыскивались свинцом. Каждая территория была активом, каждый солдат — инвестицией, а насилие — лишь инструментом регулирования спроса и предложения. Это был жестокий, первобытный, но поразительно эффективный механизм управления капиталом, основанный на строгом кодексе чести и нерушимой субординации.

Но напряжение в воздухе, смешанное с запахом табака и дорогого алкоголя, было слишком густым, слишком плотным, чтобы рассеяться само по себе. Оно пульсировало, искало малейшую трещину, чтобы вырваться наружу. И этот выход нашел Альдо Россини — один из старейших и наиболее влиятельных капо. Это был тучный человек с бычьей шеей, седой щетиной на одутловатом лице и маленькими, глубоко посаженными глазами стервятника. Альдо контролировал львиную долю доков и помнил еще те времена, когда кланом управлял отец Данте. Его возраст, богатство и армия преданных людей делали его слишком самоуверенным. Он не привык, чтобы правила менялись без его согласия.

Альдо медленно, демонстративно потушил окурок своей сигары в хрустальной пепельнице, тяжело оперся массивными локтями о стол и посмотрел прямо на меня, намеренно и вызывающе игнорируя Дона.

— Дон Висконти, — скрипучим, прокуренным голосом начал Альдо, ядовито растягивая гласные. — Мы здесь собрались, чтобы обсуждать серьезные вещи. Потери на таможне достигают критических значений. Полиция сует свой нос в наши контейнеры. Это мужской разговор. Разговор о крови, свинце и больших деньгах. Кодекс чести нашего общества не терпит посторонних. Мне абсолютно непонятно, почему мы должны вести дела семьи в присутствии посторонней девчонки, которой место максимум на кухне.

За столом повисла мертвая, звенящая, удушающая тишина. Никто не смел даже вздохнуть. Все взгляды, полные предвкушения и ужаса, метнулись к Данте.

Данте медленно, пугающе плавно откинулся на спинку своего кожаного кресла. На его лице не дрогнул ни один мускул, ни одна эмоция не просочилась сквозь ледяную маску, но температура в комнате, казалось, упала до абсолютного нуля.

— Бьянка Росси — личный врач этой семьи, Альдо, — голос Данте был тихим, почти вкрадчивым, но в этой обманчивой мягкости таилась смертельная, первобытная угроза. — Она спасла жизнь одному из твоих же людей две недели назад, когда твои хваленые доктора оказались бессильны. У нее есть полное право здесь находиться.

Но Альдо, ослепленный собственной гордыней и ложным чувством неприкасаемости, решил пересечь ту невидимую черту, за которой заканчивались слова и начиналась смерть. Он мерзко, гортанно усмехнулся, обнажив желтые от табака зубы, и презрительно сплюнул на пол.

— Врач? — он фыркнул, обводя взглядом остальных капо, ища поддержки. — Мы все здесь прекрасно знаем, кто она такая на самом деле. Она — дочь вора. Дочь той крысы, Франко Росси, который крал деньги из нашего общака для сицилийцев. Она сидит в этом кресле только потому, что отрабатывает долг своего папаши в твоей постели, раздвигая ноги. Это стол для боссов Каморры, Данте! Для людей чести! А не для твоих карманных шлюх!

Слово «шлюха» еще не успело раствориться в густом сигаретном дыму, как мир вокруг взорвался первобытным хаосом.

Я даже не заметила, в какую долю секунды Данте поднялся. Его движение было нечеловечески быстрым, смазанным, невозможным для человека его габаритов. Он не стал кричать. Он не стал угрожать или требовать извинений.

В два гигантских шага Данте оказался рядом с Альдо. Он схватил старика за жесткие седые волосы на затылке и с чудовищной, сокрушительной силой впечатал его лицом прямо в полированную поверхность дубового стола. Раздался тошнотворный, громкий хруст ломающихся лицевых костей и хрящей. Альдо истошно взвыл, его грузное тело дернулось, пытаясь отстраниться, но Данте прижал его намертво, словно бетонная плита.

Остальные капо в панике вскочили со своих мест, кресла с грохотом полетели на пол, но резкий, синхронный лязг затворов штурмовых винтовок — люди Маттео мгновенно взяли весь зал на прицел — заставил их замереть статуями.

В правой руке Данте блеснуло широкое вороненое лезвие тяжелого тактического ножа. Альдо, хрипя, пуская кровавые пузыри и заливая стол потоками алой крови, в слепой панике вытянул вперед правую руку, пытаясь упереться в столешницу и оттолкнуть от себя Дьявола.

Это было его последней и самой роковой ошибкой.
Данте перехватил ребристую рукоять ножа обратным хватом и с размаху, вложив в удар всю свою нечеловеческую ярость, вогнал толстое лезвие прямо в центр тыльной стороны ладони Альдо. Сталь пробила кости, мышцы и сухожилия, намертво пригвоздив руку капо к массивному дубу столешницы.

Истошный, режущий уши нечеловеческий крик разорвал барабанные перепонки. Альдо забился в диких конвульсиях, как приколотое насекомое, заливая кровью бумаги, графики поставок и чертежи, разложенные на столе. Его глаза выкатились из орбит от болевого шока.

Данте склонился над ним, придвинувшись к самому его уху. Его глаза были абсолютно черными провалами, ведущими прямиком в ад, лицо — маской из чистого, неразбавленного, абсолютного гнева.
— Запомни это, Альдо. И пусть запомнят все остальные ублюдки в этой комнате, — прошептал Данте, но в абсолютной, звенящей от ужаса тишине зала его шепот был громче пушечного выстрела. — Эта женщина сидит по правую руку от меня. Она дышит только потому, что я так хочу. И если еще хоть кто-то, хоть один человек из вас посмеет проявить к ней неуважение, даже в своих грязных мыслях, я вырежу ваш язык тупым лезвием, вырву сердце и скормлю его бродячим псам. Вы меня поняли?

Данте резко, с влажным хлюпаньем выдернул нож из дерева и изуродованной руки капо. Альдо с протяжным воем сполз со стула под стол, баюкая искалеченную, фонтанирующую темной артериальной кровью руку, судорожно глотая воздух.

Дон Висконти выпрямился во весь свой пугающий рост. Он неспешно вытер окровавленное лезвие ножа о белоснежный шелковый платок, извлеченный из нагрудного кармана пиджака.
Он обвел медленным, убивающим взглядом побледневших, онемевших, трясущихся от животного ужаса капитанов своей империи. Никто не смел отвести глаз. Никто не смел даже дышать слишком громко.

— Маттео, — холодно скомандовал Данте, не оборачиваясь. — Унеси этот кусок дерьма в подвал. Пусть мои врачи его залатают. А потом передай всем: Альдо Россини лишен статуса капо. Его доки, его склады и его люди с этой секунды переходят под мой личный прямой контроль. Любой, кто оспорит это решение, отправится вслед за ним.
Он бросил пропитанный кровью платок прямо на лицо стонущего под столом Альдо.
— Собрание окончено. Пошли вон отсюда. Все.

В зале не раздалось ни единого протестующего звука. Люди, привыкшие каждый день убивать, ломать чужие судьбы и диктовать свои условия целому городу, спешно, спотыкаясь и почти в панике покидали зал заседаний. Они двигались так быстро, как только могли, стараясь не смотреть ни на залитый кровью стол, ни на стонущего Альдо, ни, тем более, на меня. Маттео кивнул двоим своим солдатам, и они без церемоний, как мешок с картошкой, выволокли скулящего, оставляющего за собой кровавый след Россини в тускло освещенный коридор.

Тяжелые дубовые двери с глухим стуком закрылись. Мы остались одни.
Тошнотворный, резкий металлический запах свежей крови мгновенно перебил аромат дорогого кубинского табака. Я сидела в своем огромном кресле абсолютно неподвижно, до побеления костяшек вцепившись тонкими пальцами в деревянные подлокотники. Мое дыхание было поверхностным и частым. Как экстренный хирург, я видела кровь каждый день. Я знала, как выглядят раздробленные кости, разорванные ткани и огнестрельные ранения. Меня нельзя было напугать видом человеческих внутренностей или криком боли.

Но сейчас, глядя на алую, медленно растекающуюся лужу на полированном дорогом дереве, я испытывала не свойственный мне профессиональный инстинкт броситься на помощь и остановить кровотечение. Я испытывала нечто совершенно иное, нечто глубоко пугающее и одновременно опьяняющее.

Данте стоял спиной ко мне, тяжело, размеренно дыша, его широкие плечи вздымались и опускались. Зверь внутри него все еще рвался наружу, требуя больше крови за нанесенное мне оскорбление. Он положил свой тактический нож на стол, медленно развернулся, подошел ко мне и, к моему абсолютному потрясению, опустился на одно колено прямо возле моего кресла. Этот жест был настолько неожиданным, настолько пронзительно интимным на фоне только что произошедшей первобытной жестокости, что я невольно вздрогнула.

Он поднял на меня свой тяжелый взгляд. В его черных глазах все еще бушевало адское пламя, адреналин кипел в его венах, но его большие руки, когда он осторожно накрыл мои ледяные, дрожащие ладони своими, были удивительно, парадоксально нежными.

— Ты в порядке? — его голос прозвучал глухо, с хрипотцой. Он напряженно вглядывался в мое лицо, сканируя каждую эмоцию. Он искал в моих глазах страх. Он ждал отвращения, паники, истерики. Он ждал, что я назову его тем, кем он являлся — чудовищем, палачом, убийцей. Что я отшатнусь от него, как от прокаженного.

Я смотрела в глаза Дьявола. Я смотрела на его разбитые костяшки, на которых еще поблескивали красные капли чужой крови. В моей голове вихрем проносились картины моей прошлой, до смешного стерильной жизни. В Милане я была независимой, успешной, спасала людей, но была совершенно одинокой и беззащитной перед реальным миром. Я вспомнила, как однажды пьяный пациент в приемном покое попытался ударить меня по лицу, а охрана больницы вмешалась лишь спустя несколько минут. Администрация тогда просто предложила мне взять отгул, чтобы «успокоить нервы». Тот правильный, законный мир был безопасным на бумаге, но абсолютно равнодушным на деле.

Здесь же, в эпицентре криминальной империи, среди убийц, социопатов и торговцев смертью, я только что стала причиной кровавой, бескомпромиссной расправы. Но главный парадокс, ломающий мою психику, заключался в том, что именно в этот момент, глядя на монстра, стоящего передо мной на коленях в луже чужой крови, я впервые в жизни почувствовала себя в абсолютной, непробиваемой безопасности.
Он не просто защитил меня от слов. Он сломал влиятельнейшего человека, рискуя стабильностью всей своей империи, просто за то, что тот осмелился оскорбить меня. Он готов был сжечь этот город и этот мир дотла, пустить его по ветру пеплом, лишь бы защитить мое достоинство.

Все мои моральные принципы, моя клятва Гиппократа, моя правильная картина черного и белого мира — все это с оглушительным треском разбилось вдребезги о темную, сокрушительную, собственническую мощь его защиты. Стокгольмский синдром, о котором я так отчаянно размышляла вчера в библиотеке, больше не казался мне патологией или болезнью. Он казался мне жестоким прозрением. Защитной эволюцией.

Я медленно высвободила правую руку из его крепкой хватки. Мои пальцы слегка дрожали, когда я потянулась к его лицу и неуверенно, но твердо коснулась его напряженной, покрытой легкой щетиной щеки. Данте замер, перестав дышать, словно пораженный ударом молнии. Он медленно прикрыл глаза, инстинктивно подаваясь навстречу моему теплому прикосновению, как дикий, смертоносный зверь, впервые принимающий ласку от единственного человека, которому позволил подойти так близко.

— Я в порядке, Данте, — мой голос был тихим, почти шепотом, но в нем не было ни капли дрожи. В нем звучала только пугающая меня саму уверенность. — Я не боюсь тебя. Больше не боюсь.

Он резко открыл глаза. Тьма в них дрогнула, уступая место чему-то гораздо более глубокому и опасному. То, что я увидела в его взгляде, заставило мое сердце пропустить удар, а дыхание сбиться. Это была уже не просто животная одержимость или желание обладать трофеем. Это было начало нашей общей, темной, неразрывной истории. Истории, написанной кровью.

— Они больше никогда не посмеют посмотреть на тебя косо. Никто не посмеет, — прошептал он, подавшись вперед так, что его губы почти коснулись моих пальцев. В его словах звучала непреклонная клятва. — Ты — моя, Бьянка. Моя. И моя защита абсолютна. Я убью любого, кто заставит тебя усомниться в этом.

Я не стала спорить. Я больше не рвалась на свободу из этой золотой, залитой кровью клетки. Монстр признал меня своей, и монстр защитил меня. В этот миг, сидя за столом мафиозного синдиката, вдыхая запах смерти и силы, я осознала самую пугающую истину в своей жизни: тень Дьявола стала для меня самым надежным и желанным убежищем на земле. Я сделала свой выбор. Я шагнула во тьму. И тьма обняла меня в ответ.