25

«Огонь уничтожает предателей, но выковывает из стали настоящих королей».
Трек: 2WEI — Toxic

Данте

Ожидание всегда было для меня сродни физической боли, но сегодня оно имело вкус выдержанного сицилийского вина — терпкого, с легким металлическим привкусом грядущей крови. Я стоял у панорамного окна своего кабинета, вглядываясь в чернильную тьму неаполитанской ночи. Где-то там, в сорока километрах к югу, на заброшенном участке трассы А3, разворачивался первый акт моей мести.
Тишину разорвал резкий, вибрирующий звук защищенного смартфона, лежащего на массивном столе красного дерева. Я не спешил. Медленно затянувшись кубинской сигарой, я выпустил густое облако сизого дыма, позволив ему раствориться в полумраке комнаты, и лишь затем взял трубку.

— Говори, — коротко бросил я.

Голос командира моего штурмового отряда на том конце провода звучал глухо, перекрываемый отдаленным треском пожара.
— Дон Висконти. Все прошло точно по вашему сценарию. Они клюнули. Три десятка сицилийских псов Фальчинелли заблокировали дорогу джипами, как только наши грузовики сбросили скорость перед развязкой. Они даже не успели понять, что внутри нет ни единого ствола.

— Взрывчатка сработала? — мой голос оставался ледяным, хотя внутри разгоралось мрачное торжество.

— С-4 разнесла их в клочья, Дон. Те, кто уцелел после детонации, попали под наш перекрестный огонь из укрытий. Мы не оставили никого. Развязка Салерно горит так ярко, что видно из самого Неаполя. Это поистине красивая смерть для тех, кто посмел бросить вам вызов. Мы возвращаемся на базу.

— Зачистите следы и возвращайтесь. Никаких хвостов, — я сбросил вызов и бросил телефон на стол.

Красивая смерть. Пожалуй, в моем мире это была единственная форма эстетики, которую я признавал до появления Бьянки. Теперь же смерть моих врагов стала лишь инструментом для того, чтобы защитить то единственное, что имело значение.

Дверь кабинета бесшумно открылась, и на пороге возник Маттео. Его лицо, обычно невозмутимое, сейчас выражало крайнюю степень хищной сосредоточенности. Он кивнул мне, подтверждая то, что я уже знал.
— Новости дошли до особняка, Данте. Радиоперехват полиции уже вовсю трещит о взрывах на юге, — Маттео подошел ближе, заложив руки за спину. — Энцо сейчас в бильярдной. Пьет виски, празднует победу. Думает, что сицилийцы только что уничтожили твой конвой с оружием. Он даже не скрывает самодовольной ухмылки, ублюдок.

— Пусть пьет, — я раздавил окурок сигары в тяжелой хрустальной пепельнице, наблюдая, как тлеет последний уголек. — Это его последний глоток в этой жизни. Собери всех оставшихся в поместье капо в нижнем подвале. Скажи им, что у нас экстренный сбор из-за нападения на конвой. И приведи туда Энцо.

Маттео хищно оскалился:
— Сделать это жестко?

— Нет. Пусть спускается сам, в полной уверенности, что он — триумфатор, который скоро займет мое место. Я хочу, чтобы падение с этих иллюзорных небес переломало ему каждую кость еще до того, как я начну сдирать с него кожу, — я поправил манжеты белоснежной рубашки. — И еще, Маттео.

Мой консильере остановился у двери, вопросительно изогнув бровь.
— Передай охране Бьянки, чтобы сопроводили ее вниз, — произнес я слова, которые навсегда изменят расстановку сил в клане Висконти. — Моя женщина будет присутствовать на совете.

Глаза Маттео слегка расширились от удивления — присутствие посторонних, а тем более женщин, в пыточных подвалах Каморры было немыслимым нарушением традиций. Но он знал лучше, чем кто-либо другой: традиции умирают там, где начинается воля Дона.
— Понял, Данте, — он коротко поклонился и исчез в коридоре.

Я остался один на несколько секунд, позволяя зверю внутри меня окончательно сорваться с цепи. Сегодня ночью я не просто убью предателя. Сегодня ночью я короную свою королеву в крови.

Бьянка

Я стояла перед огромным зеркалом в своей — нашей — спальне, не узнавая ту женщину, которая смотрела на меня в ответ. На мне было строгое черное платье из плотного шелка, закрывающее ключицы, но облегающее фигуру, словно вторая кожа. Мои волосы были гладко зачесаны назад, открывая бледное лицо с заострившимися скулами. Никакого макияжа, кроме темной помады. В моих серых глазах плескался холод, от которого прежняя Бьянка, блестящий хирург из Милана, содрогнулась бы от ужаса.
Но той Бьянки больше не существовало. Она сгорела в тот момент, когда я услышала голос Энцо в малом зале, когда он произнес: «Девчонку оставьте мне».

В дверь деликатно, но настойчиво постучали.
— Синьорина Росси, — раздался из-за двери бас одного из телохранителей, Рокко. — Дон Висконти ожидает вас на нижнем уровне.

Нижний уровень. Подвал. Зона, куда мне был строго запрещен доступ с самого первого дня моего пребывания в этой золотой клетке. Место, где звуки криков глушились многометровыми бетонными стенами.
— Иду, — мой голос прозвучал ровно, без единой дрожи.

Я вышла в коридор, и двое вооруженных бойцов молча взяли меня в "коробочку", сопровождая к скрытому лифту в восточном крыле. Кабина бесшумно скользнула вниз. С каждым метром спуска температура падала, а воздух становился все более спертым, пропитанным застарелым запахом сырости, железа и меди. Запахом чужого страха.
Двери лифта разъехались, и я шагнула в полумрак. Это был огромный бункер с голыми бетонными стенами. В центре помещения, под яркой, слепящей галогеновой лампой, стоял массивный металлический стул, к которому толстыми цепями был прикован человек.
Энцо.

Вокруг, в тени, стояли пятеро самых влиятельных капореджиме клана Висконти. Их лица были мрачны и напряжены. Никто из них не понимал, что происходит. Когда я вошла, все взгляды скрестились на мне. В их глазах читалось возмущение — присутствие "трофея" в святая святых мафии воспринималось как оскорбление. Но никто не посмел произнести ни слова, потому что за креслом Энцо, словно темное божество, возвышался Данте.

Он был без пиджака, рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая татуировки, змеящиеся по мускулистым предплечьям. В его руках тускло поблескивал тяжелый охотничий нож.
Я прошла через зал, чувствуя на себе тяжесть чужих взглядов, но не опуская головы. Спина прямая. Шаг уверенный. Я подошла к Данте и встала по его левую руку, в точности так, как мы стояли в кабинете над картой.

Энцо, чье лицо уже успело приобрести пепельно-серый оттенок, тяжело дышал. Его запястья были стерты в кровь от попыток вырваться из наручников.
— Данте... Дон... что это за шутки?! — его голос срывался на визг, вся спесь испарилась, обнажив жалкую, трусливую натуру. — Почему я в цепях?! Я твой верный солдат! Я держал северный порт пять лет! Это из-за конвоя? Я не виноват, что сицилийцы узнали маршрут! У нас крыса, Данте, крыса в семье!

Данте не ответил. Он медленно обошел стул по кругу, словно акула, кружащая вокруг истекающей кровью жертвы. Звук его шагов эхом отдавался в мертвой тишине подвала.
— Крыса в семье... — задумчиво протянул Данте, пробуя эти слова на вкус. — Ты прав, Энцо. Гнойник, который отравлял мою империю. Знаешь, в чем твоя главная ошибка?

Энцо судорожно сглотнул, пот градом катился по его тучному лицу.
— В-в чем, Дон?

Данте остановился прямо перед ним, наклонившись так близко, что их лица почти соприкоснулись.
— Ты поверил, что я глупец. Ты решил, что девчонка ослепила меня настолько, что я не замечу, как ты продаешь мою кровь Фальчинелли за кусок порта.

Глаза Энцо в ужасе расширились. Он попытался отшатнуться, но цепи безжалостно впились в плоть.
— Нет! Это ложь! Кто тебе это сказал?! Кто посмел оклеветать меня?! — он дико озирался по сторонам, ища поддержки у других капо, но те стояли неподвижно, словно каменные изваяния, начиная понимать весь масштаб катастрофы.

Данте медленно выпрямился и перевел взгляд на меня.
— Скажи ему, Бьянка.

Я сделала шаг вперед, выходя из тени прямо в круг света от галогеновой лампы. Мой взгляд встретился с налитыми кровью глазами Энцо. В этот момент я не чувствовала ничего. Ни жалости, ни страха. Только холодную, очищающую ярость.
— Твоя ошибка, Энцо, — мой голос разрезал тишину бункера, словно хирургическая сталь, — в том, что ты не проверяешь двери, когда ведешь переговоры с врагом в доме своего Дона. «Устройте засаду у развязки Салерно»... «Девчонку оставьте мне»... Я слышала каждое твое слово, сказанное Сальваторе.

Осознание ударило Энцо с силой кувалды. Его челюсть отвисла, лицо исказилось в гримасе животного ужаса. Он понял всё. Понял, что конвой был фальшивкой. Понял, что сицилийцы мертвы. И понял, что его сдала женщина, которую он презирал.
— Ты... ты... сука! — взревел он, дергаясь в цепях с такой силой, что металл заскрежетал. — Лживая миланская шлюха! Данте, ты веришь подстилке?! Она дочь шпиона! Она манипулирует тобой!

Я не дрогнула. Не отступила ни на миллиметр. Я смотрела прямо в лицо надвигающейся смерти, и впервые в жизни сама была частью этой смерти.

Слова Энцо оборвались жутким, булькающим хрипом. Рука Данте метнулась с нечеловеческой скоростью. Широкое лезвие охотничьего ножа вонзилось в бедро предателя по самую рукоять и тут же провернулось внутри мышцы.
Крик, вырвавшийся из глотки Энцо, был невыносим. Он отражался от бетонных стен, заставляя воздух вибрировать. Капореджиме в тени инстинктивно напряглись, но никто не смел отвести взгляд. Это был урок для каждого из них.
Данте выдернул нож. Темная, густая артериальная кровь толчками хлынула на серый бетон, пачкая мои дорогие туфли. Я не шелохнулась. Мой пульс оставался ровным. Как врач, я знала, что перебита бедренная артерия. Как врач, я знала, что у него осталось не больше трех минут, прежде чем его мозг умрет от гипоксии. Но доктор Бьянка Росси осталась наверху. Здесь, в подвале, стояла Бьянка Висконти.

— Никто. Никогда. Не смеет открывать пасть в ее сторону, — голос Данте был тихим, но он пробирал до самых костей, проникая в подсознание каждого присутствующего.

Он обошел истекающего кровью, судорожно глотающего воздух Энцо, и встал у него за спиной. Данте грубо схватил предателя за волосы, запрокидывая его голову назад, обнажая толстую, складчатую шею.
— Ты хотел отдать мой город Сицилии, Энцо. Ты хотел отдать им мою женщину, — Данте приставил окровавленное лезвие к горлу капо. — Ты сдохнешь в грязи, как и подобает крысе. А твои люди на севере завтра утром присягнут на верность моему консильере.

Энцо пытался что-то сказать, возможно, умолять о пощаде, но из его рта вырвался лишь кровавый пузырь.

Данте резко, с первобытной жестокостью, провел ножом по его горлу. Разрез был глубоким, от уха до уха. Вторая волна крови хлынула наружу, заливая грудь предателя, руки Данте и пол вокруг нас. Тело Энцо дернулось в жесточайшей конвульсии, цепи дико зазвенели, а затем он обмяк, превратившись в безжизненный кусок мяса.

Воздух в подвале стал тяжелым, удушливым от металлического запаха свежей крови. Я смотрела на расползающуюся по бетону алую лужу. Очищение огнем и кровью состоялось. Предатель был мертв, а моя причастность к этому убийству навсегда связала меня с преступным миром невидимыми, но неразрывными цепями. Я сделала выбор, и теперь последствия этого выбора лежали у моих ног.

Данте отшвырнул нож. Лезвие со звоном покатилось по полу. Он вытащил из кармана белоснежный платок и медленно, с пугающим спокойствием, начал вытирать руки. Его грудь тяжело вздымалась от адреналина.

Капо в тени стояли молча, переваривая увиденное. Они поняли послание. Предательство карается смертью, а девушка, стоящая рядом с их Доном — больше не пешка в политических играх. Она — тот самый триггер, который может привести в действие гильотину.

Данте бросил окровавленный платок на труп Энцо. Затем он повернулся ко мне. В его черных глазах все еще бушевало пламя преисподней, но когда он посмотрел на меня, в них появилось нечто иное. Гордость. Темная, извращенная, но абсолютно искренняя гордость.

Он подошел ко мне, не обращая внимания на капо. Его руки, на которых все еще оставались багровые разводы чужой крови, потянулись к моему лицу. Я не отстранилась. Я подняла подбородок, позволяя ему обхватить мои щеки ладонями. Тепло его рук смешивалось с липкой влагой на его пальцах. Он оставил кровавый след на моей скуле — своеобразная печать, инициация, которой он метил меня перед всем своим кланом.
— Ты не отвернулась, — хрипло прошептал Данте, глядя в мои глаза так глубоко, словно пытался разглядеть саму мою душу.

— Я больше не закрываю глаза на правду, Данте, — ответила я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. — Это наш мир. И в нем нет места слабости.

Уголки его губ дрогнули в жестокой, торжествующей полуулыбке. Он наклонился и прижался своим лбом к моему. В этот момент для нас перестали существовать труп на полу, зрители в тени и надвигающаяся война с Сицилией. Были только мы двое — Дьявол и его новообретенная Королева, крещенная в крови предателя.

Данте резко отстранился и повернулся к своим людям. Его голос снова обрел властность и сталь абсолютного правителя.
— Уберите этот мусор, — он кивнул на тело Энцо. — Маттео, свяжись с Римом. Передай им, что клан Висконти официально вступает в войну с Коза Ностра. Никаких переговоров. Никаких пленных. Мы выжжем Сицилию дотла.

Данте властно положил руку мне на поясницу, прижимая к своему боку. Его пальцы обожгли меня сквозь тонкий шелк платья.
— Идем, mia regina, — тихо сказал он только для меня. — Нам предстоит много работы.

Мы развернулись и пошли к лифту, оставляя позади мертвеца и шокированных капо. Когда двери кабины закрылись, отрезая нас от подземелья, я прислонилась к холодной металлической стене и посмотрела на Данте. Он перехватил мой взгляд, и между нами вспыхнуло напряжение такой силы, что, казалось, оно могло искрить в воздухе. Страх ушел, оставив место чему-то гораздо более опасному — опьяняющему чувству абсолютной власти и темной, всепоглощающей страсти, которая была готова вырваться наружу. Трансформация завершилась. Назад дороги не было.