35

«В объятиях после битвы мы доказываем друг другу, что всё еще живы».
Трек: The Weeknd — On Of The  Girls

Данте

Воздух снаружи «Виллы Аврора» больше не был воздухом — он превратился в кипящий океан из раскаленной гари, мелкодисперсной мраморной пыли и свинцового града.
Огромное трехэтажное здание за нашими спинами рушилось. Главный фасад, подмытый взрывом ракеты и выжженный изнутри внутренним пожаром, оседал с глухим, нутряным стоном векового камня. Вспышки выстрелов выхватывали из клубов черного дыма тени выживших наемников Коза Ностра, которые бежали из пылающего ада прямо во внутренний двор — и попадали под кинжальный, подавляющий огонь моих бойцов.

— Док! Данте! Сюда! На крытый переход! — громоподобный орет Маттео перекрывал даже гул полыхающего пламени.

Мой заместитель лежал за массивным бетонным вазоном во внутреннем саду, разряжая остатки магазина своей винтовки в сторону восточной галереи. Его лицо было черным от сажи, а из рассеченного виска шла уже запекшаяся струйка крови. За его спиной три оператора Каморры поддерживали плотный шквальный заградительный огонь, отсекая от нас целую группу сицилийцев, пытавшихся прорваться к задней вертолетной площадке.

Я с трудом двигался вперед. Правая рука сжимала тяжелый револьвер Фальчинелли, левая плечевая суставно-связочная зона горела адом от раздробленной ключицы, а раненая нога с каждым шагом наливалась свинцом. Каждое движение вырывало из моего горла глухой, хриплый рык. Но я чувствовал, как Бьянка держит меня за пояс, буквально врастая своим плечом под мою правую руку, отдавая мне всё свое хрупкое, но невероятно сильное тело.

— Данте, ты держишься?! — задыхаясь, кричала она мне на ухо, пока над нашими головами со свистом пролетали трассирующие пули, сшибая ветки сицилийских олив. — Не засыпай! Смотри на меня!

— Я не засну... пока ты рядом... — хрипел я, сжимая ее ладонь так, что хрустели суставы.

Мы выскочили на бетонированную вертолетную площадку, расположенную на краю утеса за виллой. Там, вздымая вихри сухой травы, мелких камней и дождевых капель, уже работал на пределе мощности наш тяжелый черная AgustaWestland AW139. Огромные лопасти резали ночь с оглушительным хлопаньем

Пилот в защитном шлеме судорожно махал нам рукой из кабины, показывая на приборную панель: двигатели были прогреты, вертолет был готов к взлету.

— Внутрь! Живо! — закричал Маттео, подбегая к нам с фланга и помогая мне поднять Бьянку на высокую подножку грузопассажирской кабины.

Бьянка влеклась внутрь на кожаные сиденья, мгновенно разворачиваясь и протягивая мне обе руки. Я практически рухнул на металлический пол кабины. Маттео ввалился за мной, со всей силы задвигая тяжелую сдвижную дверь.
В ту же секунду по боковой обшивке вертолета забарабанил свинец.

Наемники Фальчинелли выскочили на край сада и открыли отчаянный огонь по взлетающей машине. Пули пробивали тонкий дюралюминий борта, выбивая искры и разрывая внутреннюю обшивку.

— Взлетай! Взлетай, сука! — взревел Маттео в гарнитуру связи, прижимаясь к полу рядом со мной.
Вертолет судорожно дернулся, накренился на правый борт и с оглушительным ревом турбин оторвался от бетона, резко взмывая в грозовое, черное небо Сицилии.

Я перевернулся на спину, тяжело пыхтя и уставившись в иллюминатор. Внизу, прямо под нами, «Вилла Аврора» превратилась в гигантский, пылающий факел. Огонь пожирал крышу, из выбитых окон вырывались стометровые языки пламени, освещая море вокруг Чефалу алой, кровавой краской. Все, что строил Фальчинелли, вся его империя, его сила, его люди — всё превращалось в небытие, в серый, бесполезный пепел.

Бьянка прижалась лицом к иллюминатору. В ее расширенных карих глазах отражалось это великое пожарище. Она смотрела на гибель своего прошлого, на гибель своего биологического отца, на гибель того мира, который однажды сломал ее жизнь. И в ее взгляде не было ни капли сожаления. Ни одной слезы.

Она повернулась ко мне, опустилась на колени прямо на залитый моей кровью рифленый пол кабины и полошила свои дрожащие ладони мне на грудь.
— Мы выбрались... — прошептала она, и ее голос впервые за эту ночь качнулся от накатившей волны нечеловеческой усталости. — Данте... мы живы.

— Мы живы, Королева, — выдохнул я, зажимая ее пальцы в своей ладони и закрывая глаза. Ад Сицилии остался внизу. Начиналась дорога домой.

Бьянка

Шум двух мощных турбин вертолета AgustaWestland заполнил всё пространство салона, но для меня он быстро превратился в далекий, монотонный гул.
Адреналиновый шторм, который нес меня сквозь темноту подземелий, сквозь выстрелы, сквозь удар стилетом в плечо собственного отца, вдруг резко оборвался. На его место пришел тяжелый, ледяной, сокрушительный отходняк. Мое тело пробила дикая, непрекращающаяся мелкая дрожь. Зубы выстукивали дробь, пальцы рук свело судорогой, а к горлу подступила липкая, тошнотворная тоска.

Но я была врачом. Я была хирургом. Мой разум, обученный годами экстренных операций в реанимации Милана, выхватил главное: Данте умирает на моих руках.

Он лежал на полу кабины, откинув голову на кожаное сиденье. Его лицо было смертельно бледным, со свинцовым оттенком. Губы посинели. Капли холодного пота смешивались с сажей и чужой запекшейся кровью на его лбу. Его дыхание было поверхностным, частым и прерывистым.

— Маттео! — крикнула я, перекрывая гул двигателей. Мой голос дрожал, но в нем прорезались повелительные ноты реаниматолога. — Аптечка! Быстро! Всю хирургию и трансфузию, что у вас есть!

Маттео, который сидел у двери и перевязывал свое рассеченное колено, мгновенно подхватил массивный оранжевый баул с армейской медицинской маркой и метнулся ко мне.
— Док, у нас тут полный полевой набор спецназа, — быстро заговорил он, расстегивая молнию. — Жгуты, гемостатики, морфин, растворы, зажимы. Что делать?!

— Включи верхний заливающий свет! — приказала я, сбрасывая с себя разорванные остатки футболки, чтобы они не мешали движению.

Над нами загорелась яркая белая галогеновая лампа. В ее жестком свете ранения Данте выглядели ужасающе.
Я выхватила из аптечки хирургические scissors и одним движением разрезала пропитанную кровью рубашку Данте от ворота до самого пояса, обнажая его мощный, испещренный старыми и свежими шрамами торс.

— Боже мой... — выдохнула я, когда перед моими глазами открылась полная картина.

Левая ключица была раздроблена попаданием пули: гематома синела на глазах, ткани отекали, а при каждом вдохе слышался тихий, тошнотворный крепитационный хруст костных обломков. На правом бедре рваная рана от осколка F1 непрерывно сочилась темной, венозной кровью, пропитав брюки до самого ботинка.

— Данте... Данте, ты слышишь меня?! — я хлопала его здоровой рукой по щеке, пытаясь удержать его в сознании.

Он медленно приоткрыл глаза. В его темных, обычно пронзительных зеницах плавал туман угасающего сознания.
— Бьянка... — прохрипел он, пытаясь улыбнуться бледными губами. — Не плачь... Я в порядке... Просто немного устал...

— Заткнись! Заткнись, Висконти! — закричала я, чувствуя, как слезы беспощадно застилают мне глаза, но мои руки уже работали на автопилоте, выполняя привычные медицинские манипуляции. — Ты не смеешь отключаться! Ты вытащил меня из ада, а теперь вздумал сдохнуть на этом проклятом полу?! Я не позволю тебе! Ты услышал меня?!

Я выхватила из баула тюбик с гемостатическим порошком «Celox» и упаковку стерильных давящих бинтов.

— Маттео, держи его за правую руку и ноги! Не давай ему дергаться! — приказала я.

Я засыпала гранулы гемостатика прямо в открытую, кровоточащую рану на бедре Данте. Химическая реакция свертывания крови мгновенно вызвала сильнейший ожог тканей.

— А-А-А-А-ГХ! — Данте судорожно изогнулся в дугу, его мышцы камендели, а из груди вырвался дикий, сдавленный рык. Маттео всем весом навалился на его ноги, удерживая его на полу.

— Держись, любимый, держись! — рыдала я, туго затягивая жгут-турникет на его бедре выше раны, а затем накладывая давящую повязку. — Еще немного!

Затем я перешла к ключице. Пуля осталась внутри, сдавливая подключичную артерию. Извлечь ее в условиях вибрации вертолета было невозможно — это вызвало бы фатальное кровотечение. Я могла только иммобилизовать сустав и ввести обезболивающее.

Я схватила шприц-тюбик с промедолом, сорвала колпачок зубами и со всей силы всадила иглу через кожу прямо в здоровое дельтовидное плечо Данте, выдавливая прозрачную жидкость.
— Сейчас станет легче... Пожалуйста, Данте... дыши... — я прижала стерильный салфеточный пакет к его плечу, фиксируя руку эластичным бинтом к туловищу, чтобы предотвратить смещение костных отломков.

Мои пальцы были по локоть липкими от его крови. Мое платье было пропитано ею. Я закончила перевязку, упала грудью на его грудную клетку и дала волю слезам. Я рыдала навзрыд — громко, безудержно, выплескивая всю ту накопившуюся боль, страх за его жизнь и дикое эмоциональное истощение, которое выжигало меня изнутри.
Препарат подействовал через две минуты. Туман в глазах Данте начал рассеиваться. Его дыхание стало глубже и ровнее. Боль отступила под действием мощного опиоида.

Его здоровая правая рука медленно поднялась и легла мне на затылок. Его пальцы запутались в моих спутанных, пахнущих дымом волосах. Он притянул мое лицо к своему.
— Бьянка... — тихо, со с трудом уловимой нежностью сказал он. — Посмотри на меня.

Я подняла голову, вытирая тыльной стороной ладони слезы и сажу со щек.

— Ты спасла меня, — произнес Дон Каморры, глядя на меня с такой бесконечной, всепоглощающей страстью и гордостью, что у меня перехватило дыхание. — Ты мой врач. Моя спасительница. Моя Королева.

— Ты сумасшедший, Данте Висконти... — прошептала я, прижимаясь своими губами к его окровавленному лбу. — Абсолютный, неисправимый психопат.

— Да, — тихо ответил он. — Но я твой психопат. И ты больше никогда не уйдешь от меня.

Данте / Бьянка

Вертолет летел над темной, беспокойной гладью Тирренского моря на высоте тысячи метров.
Маттео, понимая всё без слов, ушел в кабину пилотов и задернул плотную звукоизолирующую штору, отделявшую салон от экипажа. Мы остались одни. В полумраке пассажирского отсека, освещаемого лишь тусклыми красными лампочками аварийного света и далекими вспышками молний за иллюминаторами, существовал только наш собственный, замкнутый мир.

Лекарство остановило адскую боль в моем плече, а гемостатик заблокировал кровотечение. Но на смену физическим страданиям пришло кое-что более мощное, более первобытное.
Это был чистый, неочищенный, дикий инстинкт выживания. Когда человек проходит сквозь крайнюю точку смерти, когда вокруг рушатся стены и льется кровь, в его жилах вспыхивает огненная жажда доказательства жизни. Жгучее, истеричное требование плоти ощутить другое тело, доказать самому себе, что ты не стал трупом на том сицилийском мраморе.

Я сидел, откинувшись на кожаный диван в задней части салона. Бьянка сидела на мне сверху, обхватив мои бедра своими ногами.
Ее порванное, испачканная футболка спало с плеч, обнажая белую, нежную кожу, покрытую капельками пота и следами сажи. Она смотрела на меня сверху вниз — безумно красивая, опасная, переродившаяся. В ее взгляде не осталось ни капли прежней миланской кротости. Передо мной была женщина, которая час назад всадила нож в плечо предателя и смотрела, как я убиваю ее врагов.

— Данте... — ее шепот был похож на обжигающий пар.

Ее горячие ладони легли на мое лицо, стирая остатки грязи. Она наклонилась и накрыла мои губы своими.

Это был не просто поцелуй. Это взрыв. Это была дикая, безудержная, голодная страсть на грани безумия. Мы кусали губы друг друга до вкуса крови, сплетались языками, задыхаясь от нехватки воздуха. Наша близость отдавала вкусом пороха, металла, соленых слез и абсолютной, всепожирающей любви.

— Ты жив... — шептала она между поцелуями, срывая с меня остатки разорванной рубашки и прижимаясь своей обнаженной грудью к моему торсу. — Ты жив, Данте... Скажи мне, что это не сон...

— Я жив, Бьянка... — прорычал я, смыкая свою здоровую правую руку на ее талии и с силой притягивая ее к себе, вжимая ее бедра в свои. — Я здесь. Ощути меня.

Я не мог полноценно двигать левой рукой из-за зафиксированной ключицы, но моя правая рука работала с собственнической, ненасытной жаждой. Я гладил ее изгибы, сжимал ее бедра, оставляя темные следы от своих испачканных пальцев на ее шелковистой коже. Каждое прикосновение было печатью: Ты моя. Только моя. Навечно.

Бьянка сама забросила остатки вещей в угол салона. Она осталась абсолютно нагой в этом красном полумраке, прекрасная и дикая, как сама стихия. Она не боится моих ран. Она не боялась боли. Она двигалась надо мной с отчаянной, властной грацией, беря контроль над этим моментом.
Когда мы соединились, из ее горла вырвался долгий, дрожащий стон, который потонул в гуле вертолетных турбин.

— А-а-ах... Данте... — она запрокинула голову назад, ее темные волосы рассыпались по плечам, а тонкая шея изогнулась.

Я впился зубами в изгиб ее шеи, ощущая, как бешено пульсирует ее сонная артерия. Ритм вертолета, шум ветра за бортом, качка на высоте — всё это слилось в один единый, сумасшедший танец жизни на руинах смерти.

Это была близость на грани психоза. Мы двигались навстречу друг другу с дикой, неостановимой силой. Каждое движение пробивало нас током, смывая остатки ужаса подземелий Палермо, смывая страх, смывая кровь. Бьянка сжимала мое здоровое плечо пальцами, оставляя на моей коже глубокие царапины от ногтей. Она стонала мне в губы, даря мне свое тело без остатка, с полной, абсолютной отдачей.

В этот момент мы не были Доном и пленницей. Мы не были мафиози и врачом. Мы стали единым целым — двумя темными душами, которые выковали свою связь в самом эпицентре Ада.
Кульминация накрыла нас одновременно — как мощный, разрывающий грудную клетку разряд электричества. Бьянка вскрикнула, ее тело содрогнулось в длительной, сладкой судороге, и она бессильно упала мне на грудь, уткнувшись лицом в мою шею и тяжело, прерывисто дыша. Я крепко обнял ее правой рукой, выдыхая ее имя в темный воздух кабины и чувствуя, как мое собственное сердце стучит в унисон с ее сердцем.
Спустя час шторм за окнами вертолета начал рассеиваться.

Мы лежали на широком кожаном диване в задней части салона, укрытые тяжелым черным армейским пальто Маттео. Бьянка спала у меня на груди, тихо и доверчиво сопя. Ее рука лежала на моей неповрежденной стороне груди, а пальцы даже во сне крепко сжимали цепочку с моим крестом.
Я не спал. Промедол погрузил мое тело в состояние легкой, невесомой эйфории, но мой разум был кристально чист.

За иллюминатором вертолета начинался рассвет. Первые холодные, розово-золотые лучи солнца пробивали предрассветные тучи, окрашивая неспокойные волны Неаполитанского залива в цвет расплавленного золота. Вдали уже вырисовывались знакомые, величавые контуры Везувия и силуэт Неаполя.

Мы возвращались домой. Сицилийская Коза Ностра была обезглавлена и разгромлена. Угроза, висевшая над нами, превратилась в пепел. Наш союз был скреплен кровью, огнем и абсолютной верностью.
Я погладил Бьянку по мягким волосам и тихо прикоснулся губами к ее виску.
— Доброе утро, Неаполь, — тихо прошептал я, смотря на встающее над заливом солнце. — Встречай своего Короля. И его Королеву.