18

«Мы сгорели в пламени собственной страсти, чтобы переродиться в нечто нерушимое».
Трек: The Weeknd — Call Out My Name

Бьянка

Прошла неделя с того момента, как Данте Висконти открыл глаза в подземной клинике. Семь дней изматывающей борьбы с последствиями трех пулевых ранений, пневмоторакса и чудовищной кровопотери. Как только кризис миновал, он, угрожая перестрелять половину своей же охраны, приказал перевести себя наверх, в пентхаус.
«Король не должен лежать в подвале, как крыса», — прорычал он тогда Маттео, бледный как полотно, но с глазами, горящими темным, неукротимым пламенем.

И вот теперь мы находились в его спальне — огромной, выдержанной в темных тонах, с панорамными окнами, которые сейчас были плотно задернуты тяжелыми портьерами. Эта комната, когда-то бывшая для меня символом моего плена и ужаса первых дней, теперь превратилась в наш личный, изолированный от всего остального мира изолятор.

Я стояла у края огромной кровати, методично распаковывая стерильные салфетки и новые бинты. Воздух в комнате можно было резать скальпелем — настолько он был густым, тяжелым, наэлектризованным. Это электричество исходило от человека, полулежащего на подушках.
Данте был отвратительным пациентом. Он ненавидел свою слабость больше, чем саму смерть. Но сейчас, глядя на его обнаженный торс, перечеркнутый свежими, ярко-красными швами и желтовато-фиолетовыми гематомами, я видела не слабака. Я видела хищника, временно запертого в клетке собственного тела.

Его черные, как обсидиан, глаза следили за каждым моим движением. В этом взгляде не было благодарности спасенного. В нем было нечто иное — голодное, темное, пугающе собственническое. С того самого момента в подвале, когда мы сплели пальцы и он назвал меня своей королевой, между нами рухнули невидимые барьеры. Исчезла иллюзия того, что я просто врач, отрабатывающий долг отца.
Мы оба знали правду. Но эта правда оказалась слишком тяжелой, чтобы просто произнести её вслух.

— Ты слишком долго возишься с этими бинтами, Док, — его низкий, хриплый голос разорвал тишину комнаты. В нем звучало раздражение, но я уловила и скрытую вибрацию, от которой волоски на моих руках встали дыбом.

— Если бы Дон Висконти не пытался вчера встать с кровати, чтобы лично удивить Альдо Россини, швы на ключице не воспалились бы, и мне не пришлось бы менять повязку дважды в день, — спокойно парировала я, смачивая ватный тампон антисептиком.

Я наклонилась над ним. Запах спирта смешался с его естественным запахом — мускуса, дорогого мыла и мужского пота, вызванного лихорадкой. Мои пальцы, затянутые в латексные перчатки, коснулись его горячей кожи.
Данте резко втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Не от боли. От моего прикосновения. Я чувствовала, как под моими руками напряглись стальные мышцы его груди.

— Россини распускает слухи по всему Неаполю, что я прикован к постели и пускаю слюни, — процедил он, не сводя взгляда с моих губ. — Совет Каморры собирается через два дня. Я должен быть там.

— Ты будешь там только в виде трупа, Данте, — я с нажимом провела тампоном по краю шва. Он даже не поморщился, хотя это должно было быть чертовски больно. — Твое легкое только начало расправляться. Если ты напряжешься, откроется внутреннее кровотечение. Я не позволю тебе разрушить то, что я собирала по кускам двое суток.

— Ты не позволишь мне? — он внезапно перехватил мое запястье здоровой рукой. Его пальцы, даже ослабленные, сомкнулись на моей коже как железный капкан.

Я замерла, склонившись над ним. Наши лица оказались в нескольких дюймах друг от друга. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мою щеку. В его глазах клубилась тьма. Я видела в них отражение своего собственного безумия. Я больше не боялась его. Я была одурманена им.

— Не забывайся, Бьянка, — прошептал он, его голос вибрировал от сдерживаемой ярости и чего-то еще, гораздо более опасного. — То, что ты копалась в моих внутренностях, не делает тебя моей хозяйкой.

— А то, что ты купил меня, не делает тебя бессмертным, — выдохнула я ему прямо в губы, не отстраняясь ни на миллиметр.

Мы замерли, как два диких зверя перед прыжком. Напряжение в комнате достигло критической массы. Оно искрило, заполняло каждый атом пространства, душило, заставляя сердце биться в горле. Я смотрела на его губы, вспоминая их вкус, и чувствовала, как внизу живота разливается тяжелый, пульсирующий жар.

Он резко отпустил мою руку и отвернулся к окну, тяжело дыша.
— Заканчивай с повязкой и уходи.

Я молча закрепила пластырь, собрала инструменты и, не сказав ни слова, вышла из спальни. Мои колени дрожали. Если бы я осталась там еще на минуту, я бы сама набросилась на него.

Дайте

Я сжал кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Звук закрывшейся за ней двери ударил по нервам, как выстрел.
Дьявол меня дери.

Я задыхался в этой комнате. Задыхался от собственной беспомощности, от боли, грызущей ключицу, но больше всего — от нее. Бьянка Росси стала моим проклятием, моей навязчивой идеей, наркотиком, который я вколол себе прямо в вену в тот день, когда притащил ее в этот пентхаус.
Я — Дон Каморры. Люди не смеют смотреть мне в глаза. Одно мое слово стирает целые семьи с лица земли. Я выжег в себе все человеческое в ту ночь, когда убил предыдущего босса, чтобы занять его трон. Любовь, нежность, привязанность — это слабости, за которые в моем мире расплачиваются кровью.

Но эта женщина... Она видела мои кошмары. Она видела, как я истекаю кровью на грязном столе. Она смотрела на меня, когда я приказывал пытать ублюдков в подвале, и не отворачивалась. Она приняла мою тьму и ответила на нее своей собственной, скрытой под маской миланского хирурга.

Я больше не мог просто владеть ею как трофеем. Мне нужно было сожрать ее целиком. Выпить до дна. Подчинить так, чтобы она забыла свое собственное имя, помня только мое.

Дверь снова распахнулась. На этот раз без стука. Бьянка ворвалась в спальню, ее глаза метали молнии, щеки пылали. В руках она сжимала мой мобильный телефон.
— Какого черта ты делаешь?! — крикнула она, швыряя телефон на край кровати. — Я только что видела Маттео в коридоре! Он сказал, что ты приказал готовить бронированный кортеж на завтрашний вечер!

Я медленно повернул голову, подавляя вспышку боли в груди. Мой взгляд стал ледяным.
— Я сказал тебе уйти, Бьянка.

— А я сказала, что ты никуда не поедешь! — она подошла вплотную к кровати, нависая надо мной. Ее грудь тяжело вздымалась. — Ты свихнулся? Ты хочешь доказать Россини, что ты сильный, и сдохнуть прямо на заседании Совета от разрыва артерии? Это твой план, великий Дон?!

— Не смей повышать на меня голос в моем доме, — я попытался сесть ровнее. Боль полоснула по ребрам, но я проигнорировал ее, заставляя себя выпрямиться. Я не буду лежать перед ней, пока она читает мне нотации.

— Твой дом? — она издала истеричный смешок. — Этот дом — золотая клетка, Данте! Ты запер меня здесь, ты заставил меня жить по твоим больным правилам, ты втянул меня в свои войны! И после того, как я вытащила тебя с того света, потратив на это каждый грамм своей души, ты собираешься просто пойти и сдохнуть из-за своей гребаной гордости?!

— Моя гордость — это то, что держит эту империю! — я зарычал, теряя последние крохи контроля. Здоровая рука метнулась вперед, я схватил ее за талию и рывком, не считаясь с собственной болью, потянул на себя.

Бьянка вскрикнула, потеряв равновесие, и рухнула на кровать, оказавшись прямо передо мной. Я навис над ней, опираясь на локоть, тяжело дыша, чувствуя, как лицо искажает первобытная ярость.

— Если они увидят мою слабость, начнется резня, Бьянка! — прошипел я, глядя прямо в ее расширенные, пылающие гневом карие глаза. — Они убьют меня, они убьют Маттео, а тебя пустят по кругу, пока ты не начнешь умолять о пуле в лоб! Я не из-за гордости туда иду, глупая ты девчонка! Я иду туда, чтобы защитить то, что мое!

— Я не просила меня защищать! — выкрикнула она, пытаясь вырваться, ее руки уперлись в мою грудь, избегая раненых участков, но толкая с отчаянной силой. — Я ненавижу тебя! Ненавижу то, во что ты меня превращаешь! Я убила человека из-за тебя, Данте! Я резала тебя и не чувствовала ничего, кроме панического ужаса, что ты оставишь меня одну в этом гребаном аду!

Ее слова ударили меня наотмашь. «Ужаса, что ты оставишь меня одну».
Она не ненавидела меня. Она ненавидела то, как сильно она во мне нуждалась. Как сильно она привязалась к своему мучителю.

— Лгунья, — мой голос сорвался на хриплый шепот. Я перехватил ее руки, прижимая их к матрасу по обе стороны от ее головы. Я был ранен, но я все еще был в два раза крупнее и сильнее. — Ты не ненавидишь меня, Бьянка. Ты боишься того, что хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя.

— Пусти... — ее голос дрогнул, злость внезапно сменилась чем-то другим. Уязвимостью. Отчаянием.

— Я видел, как ты смотришь на меня, — я склонился ниже, пока наши губы почти не соприкоснулись. Я чувствовал запах ее кожи — сладкий аромат ванили и адреналина. — Я чувствую, как дрожит твое тело, когда ты меняешь мне бинты. Ты смирилась со тьмой, Бьянка. Хватит притворяться святой.

— Заткнись, — прошептала она, и из ее глаз вырвалась одинокая слеза, скользнув по виску в волосы. — Просто заткнись, Данте.

Это было не требование. Это была мольба о капитуляции.
Внутри меня что-то со звоном оборвалось. Рациональность, контроль, осторожность — всё это сгорело дотла в одно мгновение, оставив после себя лишь чистый, всепоглощающий животный голод.

Я не стал ей отвечать. Я просто обрушился на ее губы, запечатывая все слова, все проклятия и страхи.
Это не был нежный поцелуй. Это было нападение. Мои губы сминали ее рот с жестокой, первобытной жадностью. Я прикусил ее нижнюю губу, слизывая выступившую каплю крови, и когда она со стоном приоткрыла рот, мой язык вторгся внутрь, устанавливая абсолютную власть. На вкус она была как сладкий яд — отчаяние, слезы и чистая, неразбавленная страсть.

Бьянка издала сдавленный звук, похожий на всхлип, и ее тело, секунду назад напряженное от борьбы, внезапно расплавилось подо мной. Ее руки вырвались из моей хватки, но не для того, чтобы оттолкнуть. Она вцепилась пальцами в мои черные волосы, притягивая меня еще ближе, отвечая на поцелуй с такой же свирепой яростью. Ее язык сплелся с моим, повторяя агрессивный танец, она кусалась, царапала мою здоровую шею, отдаваясь этому безумию без остатка.

Я зарычал прямо ей в губы. Боль в ключице и распоротом боку пульсировала в такт бешеному сердцебиению, но адреналин и накрывшая меня с головой похоть работали лучше любого морфия. Я забыл о ранах. Я забыл обо всем, кроме женщины, извивающейся подо мной.

Моя здоровая рука скользнула по ее боку, задирая легкую шелковую блузку. Кожа под моими грубыми, мозолистыми пальцами была горячей и невероятно мягкой. Я сжал ее талию так сильно, что знал — завтра там останутся синяки в форме моих пальцев. Мои метки. Мое клеймо.

Я оторвался от ее губ, тяжело и хрипло дыша. Ее глаза были затуманены пеленой абсолютного, темного желания, губы припухли и покраснели от моих укусов.
— Сними это, — хрипло приказал я, дернув за ворот ее блузки, пуговицы со звоном отлетели и посыпались на простыню.

Бьянка не стала спорить. В ее глазах не было ни капли стыда или сомнения. Охваченная тем же диким нетерпением, она стянула с себя разорванную блузку и отшвырнула ее в сторону, оставаясь в одном тонком, кружевном бюстгальтере черного цвета. Ее грудь тяжело и часто вздымалась.

Я скользнул взглядом по ее идеальному телу, чувствуя, как кровь приливает к паху, делая возбуждение болезненным, мучительным. Я подхватил ее под бедра, заставляя сесть. Из-за моих ран я не мог навалиться на нее всем весом, поэтому я откинулся спиной на высокую спинку кровати, расставив ноги, и рывком усадил Бьянку на себя сверху, прямо на свои бедра.
Она ахнула от неожиданной смены позы, оказавшись верхом на мне. Ее колени упирались в матрас по обе стороны от моих бедер. Я посмотрел на нее снизу вверх. Растрепанные волосы, пылающие щеки, приоткрытые влажные губы. Она выглядела как богиня разрушения. Моя личная погибель.

Моя рука скользнула за ее спину, безжалостно расстегивая крючки бюстгальтера. Кружево упало, открывая моему взгляду идеальную, упругую грудь с затвердевшими, потемневшими сосками. Я издал низкий, утробный рык, подался вперед и захватил один из них губами.

Бьянка запрокинула голову, из ее горла вырвался громкий, бесстыдный стон. Ее пальцы судорожно впились в мои плечи. Я посасывал нежную плоть, слегка прикусывая зубами, дразня, доводя ее до исступления, в то время как моя рука скользнула ниже, под резинку ее узких брюк.
Она уже была мокрой. Влажной, горячей и готовой для меня. Одно это осознание едва не сорвало мне крышу.

Я ловко расстегнул молнию на ее брюках и одним слитным движением стянул их вместе с кружевными трусиками вниз, бросив на пол. Теперь она была абсолютно обнаженной. Совершенной. И полностью в моей власти.

— Ты моя, Бьянка, — прошептал я, глядя в ее затуманенные глаза. Мой палец медленно провел по ее влажной щели, собирая сладкий нектар. — Скажи это.

Она задрожала всем телом, когда мой палец скользнул внутрь, растягивая ее узкое, обжигающе горячее лоно.
— Да... — выдохнула она, ее бедра инстинктивно подались навстречу моей руке. — Твоя... только твоя, Данте. Пожалуйста...

Это «пожалуйста» стало последней каплей. Я больше не мог терпеть. Сбросив с себя спортивные штаны — единственное, что было на мне надето, — я высвободил свою напряженную, пульсирующую от крови и желания плоть.

Я обхватил Бьянку за узкие бедра. Ее кожа горела под моими ладонями.
— Держись за меня, — хрипло скомандовал я.
Она оперлась руками о мою неповрежденную грудь, ее глаза расширились, когда она почувствовала меня у своего входа. Я приподнял ее за бедра и, глядя прямо ей в глаза, медленно, неумолимо опустил ее на себя.

Бьянка издала пронзительный, сдавленный стон, до боли впиваясь ногтями в мою здоровую руку. Она была такой узкой, такой тугой, что казалось, она обжигает меня изнутри жидким пламенем. Я стиснул челюсти, заставляя себя двигаться медленно, давая ей привыкнуть к моему размеру, наслаждаясь тем, как она натягивается на меня, дюйм за дюймом, пока я не заполнил ее до самого основания.

Мы замерли. Тяжелое дыхание слилось воедино. Мы были связаны теперь не только долгом и кровью, но и телами, спаянными в этой интимной, отчаянной близости.
Бьянка открыла глаза. В них стояли слезы, но это были не слезы боли. Это было освобождение. Она приподнялась на коленях и медленно, плавно опустилась снова, принимая меня еще глубже.

— Боже... — сорвалось с моих губ. Контроль был потерян навсегда.

Мои руки жестко легли на ее бедра, задавая ритм. Я толкался вверх, сильно, глубоко, безжалостно, а она двигалась мне навстречу, отвечая на каждый мой толчок с безумной, неистовой отдачей. Комната наполнилась звуками шлепков влажной кожи о кожу, сбитым дыханием и нашими стонами.

С каждым ее движением, с каждым скольжением, меня охватывала первобытная эйфория. Я видел, как откидывается назад ее голова, открывая беззащитную линию шеи. Я видел, как вздрагивает ее грудь. Она была прекрасна в своем падении, в своей сдаче мне.

Боль в ранах отошла на второй план, заглушенная пульсирующим жаром в паху и чувством абсолютного обладания. Я толкнулся вверх резче, грубее, находя ту самую точку внутри нее.

Бьянка вскрикнула, ее тело напряглось, как натянутая тетива.
— Данте! Данте, я... я не могу...

— Давай, regina, — прорычал я, ускоряя темп, вколачиваясь в нее с животной силой, игнорируя то, как натянулись швы на моей ключице. Я хотел сломать ее и собрать заново. Я хотел оставить свою суть в каждой ее клетке. — Отдай мне всё.

Она закричала мое имя, запрокидывая голову, и ее тело содрогнулось от мощнейшего оргазма. Ее внутренние мышцы судорожно сжались вокруг моего члена, пульсируя, доя меня с невыносимой сладостью.

Этот спазм стал моим концом. С низким, гортанным рыком я сделал последний, самый глубокий толчок, прижимая ее к себе так сильно, словно хотел впаять ее в свои ребра, и излился внутрь нее горячим, пульсирующим потоком.
Мир перед глазами побелел.

Мы замерли, тяжело, загнанно дыша. Бьянка обессиленно рухнула мне на грудь, утыкаясь лицом в мою неповрежденную шею. Ее кожа была влажной от пота, сердце билось о мои ребра как сумасшедшее.

Я обнял ее дрожащей рукой, прижимая к себе, зарываясь носом в ее спутанные волосы. Вкус соли и секса стоял на губах. Мы перешли черту. Барьеры были не просто разрушены — они были стерты в порошок.
Это был наш первородный грех. И, дьявол меня дери, я был готов гореть за него в аду, лишь бы она горела там вместе со мной.