42

Черный бриллиант и клятва Омерты — наши узлы завязаны навечно».
Трек: Taylor Swift — Look What You Made Me Do

Бьянка

Частный вертолет AgustaWestland, бесшумно рассекая туманные небесные слои, заходил на посадку над Неаполитанским заливом. Сквозь иллюминатор я смотрела, как ночной город рассыпается внизу миллиардами золотых и янтарных огней. Он выглядел как гигантское созвездие, упавшее на древнюю землю Кампании. Вдали, в черном мареве ночи, возвышался молчаливый и грозный силуэт Везувия — спящего гиганта, который в любой момент мог уничтожить этот город, но пока лишь безучастно наблюдал за его грехами.

После серого, стерильного Милана, где остался пепел моей прошлой жизни, Неаполь казался живым, дышащим и диким организмом. Он пах морем, озоном, раскаленным асфальтом, дорогой кожей и опасностью. И впервые за всё время я чувствовала, что возвращаюсь домой.
Данте сидел рядом со мной на кожаном диване салона. Его рука покоилась на моем колене, пальцы лениво поглаживали ткань моих брюк. Он молчал всю дорогу от аэродрома, но в его молчании не было отстраненности. Это было молчание хищника, который закончил охоту и наслаждается затишьем перед новым прыжком.
Вертолет мягко опустился на частную вертолетную площадку на крыше самого высокого исторического здания в центре Неаполя — старинного палаццо, принадлежащего семье Висконти уже три столетия. Лопасти сделали последние обороты и замерли.
Когда дверь вертолета открылась, в салон ворвался прохладный ночной бриз, доносящий гул города и соленый брызги моря.

— Мы не едем на виллу? — спросила я, поворачиваясь к Данте.

— Нет, mia regina, — в его голосе проскользнула низкая, бархатистая нота. Он поднялся и протянул мне руку. — Сегодняшняя ночь принадлежит только нам. Никаких дел Синдиката, никаких отчетов Маттео, никаких звонков из Рима.

Я вложила свою ладонь в его горячую, широкую кисть. Данте помог мне выйти на площадку. Но вместо того, чтобы вести меня к лифту, ведущему в пентхаус, он достал из кармана пиджака широкую повязку из непрозрачного черного шелка.
Я изогнула бровь, глядя на ткань в его руках.
— Данте? Что это?

— Сурприз, — уголок его губ дернулся в загадочной, невероятно сексуальной улыбке. — Ты доверишься мне, Бьянка?

Я посмотрела в его темные, глубинные глаза. Больше года назад я бы испугалась. Насторожилась бы, ища подвох. Но сегодня... Сегодня я доверила бы этому человеку свою жизнь, свою душу и свое сердце, даже если бы он вел меня по краю пропасти.
— Всегда, — тихо ответила я.

Я повернулась к нему спиной, ощущая, как его длинные, сильные пальцы аккуратно завязывают шелк у меня на затылке. Тьма накрыла меня, но я не почувствовала беспокойства. Меня окутывал аромат его парфюма — смесь дорогого табака, ветивера и бергамота.

Данте бережно взял меня за талию одной рукой, а вторую положил мне под колени, легко подняв на руки. Я инстинктивно обняла его за шею, ощущая перекатывающиеся мышцы под его шелковой рубашкой. Он нес меня уверенно, без единого колебания, шагая по ровному покрытию крыши.
Я слышала звук шагов, гул ветра, тихий щелчок открывающейся массивной двери, а затем мы начали подниматься по небольшой лестнице, судя по всему, на самую верхнюю смотровую площадку или закрытую террасу.

— Почти пришли, — прошептал он мне на ухо, и его горячее дыхание обжгло мою кожу.

Данте аккуратно опустил меня на ноги. Я ощутила под каблуками не холодную плитку, а мягкий, невероятно густой ворс дорогого ковра. Воздух вокруг был пропитан сладким, пьянящим ароматом тысяч свежих роз и тонким запахом догорающих восковых свечей.
— Можешь снимать, — произнес его голос у меня за спиной.

Мои пальцы быстро развязали шелковый узел. Повязка соскользнула вниз, и у меня перехватило дыхание.

Мы стояли на огромной, изолированной террасе, парящей над Неаполем на высоте птичьего полета. Никаких высоких ограждений — лишь низкий мраморный парапет, за которым открывалась 360-градусная панорама на весь ночной город, залив и светящийся вдали Везувий.

Вся терраса была превращена в сказочный, но темный и готический сад. Она была выстлана глубоким бордовым ковром, а по периметру стояли сотни массивных серебряных канделябров с зажженными черными свечами. Их пламя трепетало на ветру, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Но самое поразительное — терраса была утоплена в тысячах редчайших, почти черных роз сорта Black Baccara. Их бархатные бутоны отражали свет свечей, а лепестки были усыпаны капельками росы.
В центре террасы стоял небольшой столик из черного мрамора, на котором охлаждалась бутылка Dom Pérignon Rose Gold в серебряном ведерке со льдом, а рядом стояли два хрустальных бокала.

Я сделала несколько шагов к парапету. Весь Неаполь лежал у моих ног, словно предложенный на подносе.
— Боже мой, Данте... — прошептала я, завораженно смотря на эту картину. — Это... это невероятно.

Данте подошел ко мне сзади, его грудь прижалась к моей спине, а руки замкнулись на моей талии, надежно фиксируя меня в своем кольце. Он уткнулся подбородком в мое плечо.
— Это Неаполь, Бьянка, — тихо сказал он, и его голос вибрировал в моей груди. — Город, который боялся меня, но никогда не любил. Город, который я завоевал кровью. Но сегодня... сегодня я хочу подарить его тебе. Потому что без тебя эта империя — просто кучка холодных камней и сожженных денег.

Я повернула голову, накрыв своей ладонью его руку на моей талии.
— В Милане... я окончательно поняла это, Данте, — тихо произнесла я, чувствуя, как ветер развевает выбившиеся из прически пряди моих волос. — Мое прошлое мертво. Моя старая жизнь кажется мне чужим сном. Единственная реальность, которая имеет значение, — это ты. Мы. И то, что мы строим вместе.

Данте повернул меня к себе. В его глазах отражалось пламя свечей и огни города, но глубже, в самом их центре, горело нечто большее — безграничная, всепоглощающая любовь, смешанная с глубочайшим уважением.
— Ты больше не пленница Каморры, Бьянка, — произнес он, смотря мне прямо в глаза. — Ты никогда не была ей. Ты — ее сердце.

***

Ветер на крыше слегка усилился, донося снизу далекие звуки клаксонов и шум прибоя, но здесь, на высоте, создавался иллюзорный купол абсолютного уединения.
Данте медленно отступил на шаг. На его лице больше не было привычной маски ледяного босса Каморры. Исчезла та хищная, жесткая ухмылка, с которой он отдавал приказы о ликвидации врагов. Перед Бьянкой стоял мужчина — обнаженный в своих чувствах, искренний и готовый отдать свою жизнь без остатка.

Он не стал вставать на одно колено, как это делают мужчины в обычных романтических фильмах. В мире мафии, в мире, где они жили, преклонение колен означало подчинение и мольбу о пощаде.
Вместо этого Данте встал перед ней ровно, во весь свой колоссальный рост, выпрямив спину, и посмотрел на нее как равный на равного. Как Король на свою Королеву.
Из внутреннего кармана своего черного пиджака он достал небольшой, обтянутый черным бархатом футляр.

Бьянка замерла. Ее сердце, обычно работающее с четкостью медицинского хронометра, пропустило удар, а затем забилось чаще. Она видела сотни дорогих вещей, Данте осыпал ее драгоценностями, но этот футляр был другим. От него веяло святостью и тяжестью векового ритуала.
Данте медленно щелкнул замочком. Крышка открылась.

На подушечке из черного шелка лежало кольцо. Оно не было похожим ни на одно из тех традиционных обручальных колец с прозрачными бриллиантами, которые дарят светские львы своим невестам.
Это было произведение искусства, выкованное из темного, черненного платины, стилизованное под переплетенные шипы черной розы. А в центре кольца короновался редчайший, абсолютно чистый черный бриллиант невероятной каратности. Он не отражал свет — он впитывал его в себя, мерцая изнутри глубокими, темными, таинственными искрами, словно застывший кусочек самой ночи.

Бьянка завораженно смотрела на камень. В нем не было фальшивого блеска. В нем была сила, проверенная колоссальным давлением веков — точно так же, как их чувства прошли через ад войны, предательства и крови.

— Это кольцо принадлежало матери основателя нашего рода, — голос Данте зазвучал низко, бархатисто, заставляя вибрировать сам воздух вокруг них. — Чёрный алмаз Висконти. Его передают из поколения в поколение только той женщине, которая готова делиться с Боссом не только его богатством, но и его крестом. Женщине, которая не убоится крови на его руках.

Данте достал кольцо из футляра. Платина блеснула в свете пламени. Он взял Бьянку за левую руку. Его пальцы были горячими, твердыми, но касались ее кожи с невероятной, трепетной нежностью.
— Бьянка, — прошептал он, смотря ей прямо в душу. — Я не могу пообещать тебе тихой и спокойной жизни. Я не могу пообещать, что наши дни будут наполнены только миром, а утренние газеты не будут писать о новых жертвах Каморры. Я — Дьявол Неаполя. Мой мир вымощен грехами, а мои враги всегда будут искать способ укусить меня за пятку.

Он чуть сжал ее пальцы.
— Но я клянусь тебе перед лицом этого города, перед Богом и Дьяволом: отныне твоя жизнь — это моя жизнь. Твоя боль — это моя боль. Любой, кто осмелится посмотреть на тебя с неуважением, будет уничтожен. Любой, кто попытается причинить тебе вред, сгорит в аду раньше, чем успеет осознать свою ошибку. Я отдаю тебе всю свою власть, всю свою империю и всю свою душу. Я буду защищать тебя до последнего вздоха, а если потребуется — я сожгу этот мир дотла ради твоей улыбки.

Данте сделал короткую паузу, его дыхание перехватило от избытка чувств, которые он никогда в жизни ни перед кем не раскрывал.
— Я не прошу тебя быть моей женой в обычном смысле этого слова, — закончил он. — Я прошу тебя стать моей Со-правительницей. Моей Королевой. Моим равным партнером во тьме. Ты выйдешь за меня, Бьянка Росси?

Бьянка стояла, не шелохнувшись. В её карих глазах блестели слезы, но это были не слезы слабости или страха. Это были слезы абсолютного, звенящего счастья. Она смотрела на мужчину, который изменил ее мир, который сокрушил ее стены, спасал её жизнь и научил её быть сильной. Мужчина, который не пытался переделать ее или спрятать в золотую клетку, а вручил ей меч и поставил рядом с собой.

Её внутренний монолог, обычно состоящий из холодных аналитических выводов и медицинских терминов, полностью замолк. Осталась лишь одна чистая, абсолютная истина.
— Да, — прошептала она.

— Что? — Данте, казалось, на мгновение замер, не веря своим ушам, хотя его сердце отчаянно заколотилось в груди.

— Да, Данте Висконти, — повторила Бьянка громче, ее голос зазвучал над крышей Неаполя уверенно и звонко. — Я выйду за тебя. Я буду твоей Королевой. Твоим партнером. Твоей броней и твоим мечом.

Данте выдохнул — звук был похож на рык льва, вырвавшегося из заточения. С невероятной осторожностью он надел кольцо с черным бриллиантом на ее безымянный палец. Оно село идеально, словно всегда там и должно было быть. Черный камень впитал свет свечей, вспыхнув темно-бордовым огнем.

Бьянка

Но предложение руками и сердцем в мире Каморры не заканчивалось на надевании кольца. Для тех, кто правил империей греха, обычные гражданские обряды или даже церковное венчание были лишь формальностью для прессы и легального мира.
Истинный союз в их мире скреплялся иным образом. Древним, кровавым, неизгладимым ритуалом, который невозможно было расторгнуть ни одним судом в мире.
Омерта. Клятва на крови.

Данте не отпустил мою руку. Второй рукой он полез в карман брюк и достал оттуда старинный, украшенный сложной серебряной резьбой стилет — родовой кортик семьи Висконти с их гербом на рукояти: змеей, пожирающей человека.
Сталь лезвия мгновенно поймала отблеск пламени свечей, блеснув холодным, смертоносным серебром.

— Ты готова к этому, Бьянка? — тихо спросил Данте, его взгляд стал строгим и торжественным. — Этот обряд свяжет нас навечно. В мире мафии кровная клятва означает, что мы становимся одним целым. Твоя кровь — моя кровь. Мой грех — твой грех. Мы будем жить вместе и умрем вместе. И ни один человек, ни один закон не сможет нас разлучить.

Я не колебалась ни секунды. Я взяла рукоять стилета своими пальцами, ощущая холод металла.
— Я готова, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

Данте забрал стилет. Одним быстрым, привычным движением он провел острием лезвия по подушечке своего левого большого пальца. На его темно-смуглой коже мгновенно выступила крупная, рубиново-красная капля крови.
Затем он мягко взял мою левую руку. Я не отвернулась. Я смотрела, как кончик стилета касается кожи моего большого пальца. Короткий, мгновенный укол боли — быстрый, как укус пчелы. На моей белой коже появилась такая же алая, густая капля крови.

Данте отложил стилет на мраморный столик.
Он поднял свою руку и прижал свой окровавленный палец к моему.
Тактильное ощущение было странным и невероятным: тепло его кожи, влажность нашей смешивающейся крови и проходящий сквозь нас обоих электрический разряд абсолютного единства. Наша кровь — кровь последнего наследника древнего рода Висконти и кровь дочери Франко Росси, ставшей новой правительницей — слилась в единый поток.
Данте заговорил первым. Его голос зазвучал древней, как сама Италия, формулой на неаполитанском диалекте, каноническом языке Каморры:
— Nuie simmo 'na cosa sola. C' 'o sanghe у c' 'a morte. Nun nce sta nemico ca nce po' dividere. A vita mia è 'a tua, 'o sanghe mio è 'o tuo. До последнего вздоха. (Мы — одно целое. Кровью и смертью. Нет врага, способного разлучить нас. Моя жизнь — твоя, моя кровь — твоя. До последнего вздоха.)

Я повторила за ним. Мой голос звучал без дрожи, идеально чисто, впитывая каждое слово древней клятвы:
— Nuie simmo 'na cosa sola. C' 'o sanghe у c' 'a morte. Nun nce sta nemico ca nce po' dividere. Моя жизнь — твоя, моя кровь — твоя. До последнего вздоха.
Когда последние слова клятвы растаяли в ночном воздухе Неаполя, Данте достал из серебряного подноса небольшое изображение Святой Януария — покровителя Неаполя, традиционно используемое в мафиозных ритуалах. Он прижал иконку к нашим прижатым пальцам, окропляя ее нашей смешанной кровью, а затем поднес ее к пламени черной свечи.

Сухая бумага мгновенно вспыхнула ярким, сине-желтым огнем.
Данте держал горящую иконку в оголенной ладони, не замечая боли от ожогов, пока она не превратилась в пепел. Ветер подхватил этот пепел и развеял его над ночным Неаполем, унося нашу клятву в небеса и рассыпая её над городом.
— Клятва принята, — прошептал Данте.

Он разжал наши пальцы, но лишь для того, чтобы поднести мою окровавленную ладонь к своим губам. Своим языком он слизнул каплю нашей смешанной крови с моего пальца, а затем я сделала то же самое, касаясь губами его горячей кожи. Вкус крови был соленым, металлическим и пьянящим.
Это был не просто союз двух людей. Это был союз двух хищников, заключивших вечный пакт.
Данте обхватил мое лицо обеими руками. Его пальцы, исмазанные пеплом и кровью, оставили следы на моих скулах, но мне было всё равно. Он привлек меня к себе и впился в мои губы поцелуем, в котором сплелись вся его накопившаяся страсть, вся его гордость, вся его безумная любовь и вся абсолютная властность.

Я ответила на поцелуй с той же страстной яростью. Я обвила руками его шею, прижимаясь к его сильному, горячему телу всей собой. Кольцо с черным бриллиантом холодила его затылок, напоминанием о том, что теперь мы неделимы.
В этом поцелуе не было места сомнениям. Мы стояли на крыше мира, окруженные тысячами черных роз, пламенем свечей и огнями завоеванного города. Внизу лежал Неаполь — дикий, опасный, грешный. Но отныне у этого города было два правителя.

Дьявол Неаполя и его Кровавая Королева.
Когда мы наконец оторвались друг от друга, тяжелое дыхание вырывалось из наших грудей паром. Данте обнял меня за плечи, и мы повернулись к панораме города. Он взял два бокала с розовым шампанским, передав один мне.
Хрусталь тихо дзынькнул в тишине ночи.
— За наш новый мир, Донна Бьянка Висконти, — произнес Данте, поднимая бокал.

— За нашу империю, Дон Данте, — ответила я, делая глоток искрящегося вина.

Мы стояли в обнимку, смотря на Неаполь, и знали: пусть завтра Синдикат попытается нанести новый удар, пусть старые семьи поднимут бунт, пусть весь мир восстанет против нас. Мы были готовы. По отдельности мы были смертоносны. Но вместе, скрепленные кровью и Омертой, мы стали непобедимы.
Ибо то, что соединено кровью и тьмой, не способен разрушить ни один смертный.