29

«Вы можете сломать мое тело, но вы никогда не сломаете волю женщины Висконти».
Трек: Halsey — Control

Бьянка

Сознание возвращалось медленно, словно пробивалось сквозь толщу грязной, ледяной воды. Первым, что я почувствовала, была острая, пульсирующая боль в висках — прямое последствие транквилизатора, который наемник вколол мне в шею. Во рту пересохло, оставляя гадкий, химический привкус железа и горечи. Глубокий вдох дался с трудом; ребра ныли после яростной борьбы в гостиной пентхауса.

Я попыталась пошевелить руками, но запястья мгновенно обожгло холодом металла. Наручники. Снова наручники, но на этот раз грубые, тяжелые, врезающиеся в кожу до крови при малейшем движении. Совсем не те, которыми Данте когда-то привязывал меня к изголовью кровати, играя в свои собственнические игры. Здесь не было игры. Здесь пахло настоящей, неотвратимой смертью.
Я открыла глаза. Зрение сфокусировалось не сразу. Вместо привычного минималистичного хай-тека и панорамных окон, открывающих вид на бурлящий Неаполь, меня окружали серые каменные стены. Потолок был высоким, сводчатым, покрытым старинной, полуобвалившейся лепниной. Сквозь узкое, высоко расположенное окно с массивной железной решеткой пробивался яркий, ослепительный солнечный свет. В воздухе кружились ленивые пылинки, пахло сухой землей, старым камнем, морской солью и... лимонами.
Этот сладковато-кислый, удушливый запах сицилийских лимонов невозможно было спутать ни с чем.

Палермо. Меня вывезли из Неаполя. Крепость Висконти пала, и меня переправили через Тирренское море прямо в логово зверя.
Я сидела на жестком деревянном стуле в центре пустой, холодной комнаты, похожей на винный погреб или старый карцер под средневековым особняком. Одежда — та самая серая футболка и спортивные брюки — была испачкана моей и чужой кровью. На щеке запеклась царапина от осколка мрамора, которая при каждом движении лица отзывалась неприятным жжением. Я попыталась сглотнуть скопившуюся вязкую слюну и огляделась.

У тяжелой дубовой двери стояли двое. Наемники. На них не было масок, и я могла рассмотреть их лица — смуглые, суровые, с глубокими морщинами вокруг ртов и безжалостными, пустыми глазами. В их руках были короткие автоматы, а на поясах висели рации, которые изредка тихо пощелкивали, транслируя отрывистые фразы на жестком, гортанном сицилийском диалекте. Они не смотрели на меня как на женщину. Для них я была лишь ценным грузом. Трофеем, вырванным из лап Каморры.

Мой разум, натренированный годами медицинской практики, судорожно включил режим холодного анализа. Паника — это смерть. Страх — это роскошь, которую я не могла себе позволить. Я вспомнила пентхаус. Вспомнила тела наемников, которых я убила. Кровь, брызнувшую из шеи первого мужчины, и хруст костей, когда я сломала нос другому. Внутри меня что-то безвозвратно изменилось. Прежняя Бьянка, которая падала в обморок от мысли о насилии, осталась там, в луже крови на паркете Данте. Сейчас во мне говорила та часть, которую Дьявол взрастил своими уроками стрельбы и жестокими истинами теневого мира.

Я не была сломлена. Мое сердце билось ровно, пусть и ускоренно. Я знала, что Данте уже ищет меня. Я знала, что в эту самую секунду его ярость выжигает Неаполь дотла. Главное — выдержать. Дождаться его. Не дать этим ублюдкам увидеть мои слезы.

Тяжелый засов на дубовой двери с грохотом сдвинулся. Наемники у дверей мгновенно вытянулись по струнке, опустив стволы оружия. Дверь медленно отворилась, пропуская внутрь прохладный воздух из коридора и человека, чье имя заставляло трепетать всю Сицилию.
Дон Фальчинелли. Босс Коза Ностра.

Он вошел неторопливо, опираясь на элегантную трость с набалдашником из чистого серебра в виде оскаленной волчьей головы. Ему было за шестьдесят, но возраст не сделал его слабым. Напротив, в его выверенных, неспешных движениях чувствовалась опасная, летаргическая сила старого хищника. На нем был безупречный серый костюм-тройка из тончайшей шерсти, белоснежная рубашка и шелковый галстук бордового цвета. Седые, аккуратно зачесанные назад волосы, тонкие губы, сжатые в едва заметную, снисходительную нить, и глаза — выцветшие, бледно-голубые, холодные, как арктический лед. В этих глазах не было и капли человечности, только голый, математический расчет и абсолютная уверенность в собственной непогрешимости.

За ним следовали еще двое телохранителей, которые немедленно встали у стен, скрестив руки на груди. Дон Фальчинелли остановился в нескольких шагах от моего стула, оперся обеими руками на трость и принялся неторопливо разглядывать меня, словно редкое, но грязное насекомое.
— Бьянка Росси, — его голос оказался на удивление мягким, глубоким бархатным баритоном, в котором, однако, сквозила леденящая душу угроза. — Или мне следует называть тебя новой игрушкой маленького неаполитанского выскочки? Хотя, судя по отчетам моих людей, ты оказалась куда зубастее, чем мы предполагали. Уложить двоих моих лучших оперативников и покалечить третьего... Твой отец никогда не обладал подобной смелостью. Франко всегда был трусом. Бухгалтером, который умел лишь прятаться за цифрами.

Я промолчала, лишь крепче сжала зубы, чувствуя, как внутри закипает глухая ярость при упоминании отца. Фальчинелли сделал еще шаг вперед, наклоняя голову набок.

— Ты молчишь. Хорошо. Умные женщины молчат, когда говорят мужчины, — он тонко улыбнулся, но его глаза оставались мертвыми. — Ты, должно быть, думаешь, что Данте Висконти приедет за тобой? Что твой прекрасный, безумный принц ворвется на Сицилию и спасет свою принцессу? Детские сказки, Бьянка. В нашем мире сказки пишутся кровью.

Он обошел мой стул по кругу, мерно постукивая тростью по каменному полу. Этот звук — тук, тук, тук — бил по моим натянутым нервам, словно метроном, отсчитывающий оставшееся мне время.
— Твой Данте — дикая, бешеная собака, — продолжил Фальчинелли, остановившись у меня за спиной. Я чувствовала тонкий аромат его дорогого парфюма с нотками табака и сандала. — Он возомнил себя королем юга. Он посмел прислать мне голову Энцо. Мальчика из хорошей сицилийской семьи. Он нарушил баланс, который строился десятилетиями. И теперь он заплатит. Его империя в Неаполе уже горит. Мои люди уничтожают его склады, его корабли, его авторитет. Но этого мало. Я хочу уничтожить его самого. Стереть имя Висконти с лица земли.

Он снова вышел вперед, вставая прямо передо мной. Наклонившись, он приблизил свое лицо к моему так близко, что я могла разглядеть сетку мелких морщин вокруг его холодных глаз.
— Знаешь, почему ты жива, Бьянка? Не потому, что ты дочь Франко. Нам плевать на него и на те несчастные десять миллионов, которые он утащил. Ты — идеальная приманка. Данте одержим тобой. Мои аналитики долго изучали его, и его привязанность к тебе — это его первая и последняя смертельная слабость. Он приедет сюда. Он бросит все свои силы, совершит самую глупую ошибку в своей жизни и приползет на Сицилию, чтобы забрать тебя.

Фальчинелли выпрямился, и его лицо мгновенно утратило всякое подобие мягкости. Оно превратилось в каменную маску жестокости.
— И когда он появится здесь, я заставлю его смотреть. Я привяжу его к стулу напротив тебя, Бьянка. И он будет видеть каждую секунду твоей агонии. Я сниму с тебя твою нежную кожу слой за слоем. Я буду ломать твои пальцы — те самые пальцы, которыми ты сшиваешь его раненых псов. Он будет захлебываться от собственной беспомощности, глядя, как из тебя уходит жизнь. Твои крики станут последней музыкой, которую он услышит перед тем, как я лично перережу ему горло. Вы хотели поиграть в королей Неаполя? Что ж, добро пожаловать в ад, девочка. Вы оба сгорите в нем.

Его слова падали, как тяжелые удары молота, призванные расколоть мою волю, превратить меня в дрожащую, умоляющую о пощаде массу. Это была чистая, концентрированная психологическая пытка. Он смаковал каждую деталь, каждое слово, пытаясь отыскать в моих глазах проблеск паники, слезы или крик отчаяния. Он ждал, что я сломаюсь.

В комнате повисла тяжелая, душная тишина. Наемники у стен замерли, ожидая моей реакции. Дон Фальчинелли смотрел на меня сверху вниз, на его губах застыла торжествующая, хищная полуулыбка человека, который считал, что полностью контролирует ситуацию.

Я сделала глубокий, медленный вдох. Удушливый запах лимонов больше не давил на меня. Боль в висках отступила, уступая место звенящей, абсолютной ясности ума. Я закрыла глаза на мгновение, и в темноте под моими веками вспыхнул образ Данте. Его темные, яростные глаза. Шрамы на его сильном теле. Ожог на груди, к которому я прикасалась губами. Его тихий, хриплый голос в тире: «Они получат тебя только через мой труп».

Он дал мне свою силу. Он научил меня не бояться чудовищ, потому что самое страшное чудовище каждую ночь засыпало, обнимая меня за талию и пряча лицо в моих волосах. Я была женщиной Данте Висконти. Я видела смерть на операционном столе сотни раз. Я видела, как плоть рвется от пуль, и как кровь бьет фонтаном. Меня нельзя было напугать рассказами о пытках.

Я открыла глаза и посмотрела прямо в выцветшие, ледяные глаза Дона Фальчинелли. Мой взгляд был абсолютно спокойным, пустым и холодным. Я медленно расправила плечи, насколько позволяли наручники, и чуть приподняла подбородок. На моих губах появилась слабая, едва заметная, леденящая душу усмешка.
— Вы очень много говорите, Дон Фальчинелли, — произнесла я. Мой голос не дрогнул ни на йоту. Он звучал чисто, ровно и с той самой медицинской отстраненностью, которой я пользовалась, сообщая родственникам о смерти пациентов. — Для человека вашего возраста и статуса вы слишком сильно пытаетесь казаться страшным.

Улыбка мгновенно исчезла с лица босса Коза Ностра. Его брови едва заметно сдвинулись к переносице, а пальцы сильнее сжали серебряный набалдашник трости. Телохранители у стен напряглись, не веря своим ушам.
— Ты не понимаешь своего положения, девчонка, — процедил он, и в его бархатном голосе впервые прорезались жесткие, скрипучие нотки.

— О, я прекрасно все понимаю, — я сделала движение руками, и цепь наручников коротко, звонко звякнула в тишине подвала. — Вы похитили меня, потому что до смерти боитесь Данте. Вы боитесь его так сильно, что не смогли встретиться с ним лицом к лицу в Неаполе. Вам пришлось поджечь половину города, нанять кучу наемников и выкрасть меня из его дома, пока его там не было. Это не стратегия великого Дона, Фальчинелли. Это слабость. Это страх стареющего льва, который знает, что молодой хищник пришел, чтобы занять его территорию.

Один из телохранителей сделал шаг вперед, вскидывая руку, чтобы ударить меня, но Фальчинелли резко поднял трость, останавливая его. Его глаза сузились до размеров двух ледяных щелей. Вся его элегантность и напускное величие слетели, обнажая нутро жестокого, уязвленного старика.
— Ты думаешь, что Висконти всемогущ? — тихо, с шипением спросил он. — Он один. Против него вся Сицилия.

— Вы совершили огромную ошибку, привезя меня сюда, — я подалась вперед, не отрывая взгляда от его лица, игнорируя боль в скованных запястьях. — Вы думаете, что устроили ловушку для него? Нет. Вы привели дьявола в свой собственный дом. Данте не просто приедет за мной. Он уничтожит это поместье. Он вырежет каждого вашего солдата, каждого капо, каждого, кто носит фамилию Фальчинелли. Он сожжет эту землю так, что здесь больше никогда не вырастут ваши легионы и ваши лимоны. И когда он будет резать вас, Дон Фальчинелли... я буду сидеть рядом и смотреть, как врач. Смотреть профессионально и без капли жалости. Потому что теперь я — Висконти. А Висконти не прощают.

Мои слова прозвучали как смертный приговор, вынесенный ледяным тоном судьи. В подвале воцарилась мертвая, парализующая тишина. Наемники переглядывались, в их глазах впервые мелькнуло суеверное, подсознательное опасение. Они увидели перед собой не испуганную девчонку из Милана. Они увидели истинную Королеву Каморры, которая приняла тьму своего Дона и была готова нести ее до самого конца.

Дон Фальчинелли долго молчал. Его грудь тяжело вздымалась, лицо побледнело от ярости, а на щеке дернулся едва заметный нервный тик. Он понял, что его психологическая атака полностью провалилась. Эту женщину нельзя было сломать словами. Ее нельзя было запугать тенью смерти, потому что она уже стала частью этой тени.
— Заприте ее, — наконец глухо и резко приказал он, разворачиваясь на каблуках. — Не давайте ей ни воды, ни еды. Завтра, когда ее подонок Висконти высадится на острове, мы проверим, насколько крепка ее спесь.

Он стремительно покинул комнату, тяжело и яростно стуча тростью по камням. Телохранители двинулись за ним. Один из наемников грубо схватил меня за плечо, сдернул со стула и толкнул вглубь подвала, где за тяжелой железной дверью скрывалась узкая, темная камера.

Дверь захлопнулась с оглушительным, металлическим скрежетом. Засов повернулся. Я осталась в полной, непроницаемой темноте, сидя на холодном каменном полу и прижимаясь спиной к стене.

Я улыбнулась в темноту. Мои руки в наручниках лежали на коленях, сердце билось спокойно и уверенно. Я выдержала первый раунд. Я показала им, кто я такая. Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда мой Дьявол придет и превратит эту сицилийскую крепость в пепел.