11

«У всех у нас есть монстры под кроватью. Но иногда монстр — это ты сам».
Трек: Lord Huron — The Night We Met

Бьянка

Ночь обрушилась на Неаполь внезапным, яростным штормом. Ветер выл, разбиваясь о панорамные окна пентхауса, а тяжелые капли дождя хлестали по стеклу с такой силой, словно пытались пробить бронированную преграду. Этот гул стихии идеально резонировал с тем хаосом, который царил внутри меня.

С момента моей первой операции в подземелье Каморры прошло несколько дней, но адреналин все еще блуждал в крови, не давая уснуть. Я лежала в своей роскошной постели, глядя в темный потолок. Золотая клетка, в которую меня запер Данте Висконти, постепенно меняла свои очертания. Я больше не была просто бесполезным трофеем, отданным в уплату долга отца. Я стала «Доком». Врачом мафии. Это осознание пугало своей правильностью, тем, как легко я начала адаптироваться к правилам этого жестокого мира.
Не в силах больше терпеть бессонницу, я откинула тяжелое шелковое одеяло и спустила ноги на прохладный паркет. Накинув поверх тонкой ночной сорочки длинный кашемировый кардиган, я бесшумно выскользнула из своей спальни. Пентхаус был погружен во мрак, лишь редкие вспышки молний на мгновение выхватывали из темноты очертания дорогой мебели и мраморных статуй.

Я направлялась на кухню за стаканом воды, когда услышала это.
Звук был приглушенным, едва различимым за шумом дождя, но от него по спине пробежал ледяной холодок. Это был не удар и не звон разбитого стекла. Это был глухой, сдавленный хрип, переходящий в судорожный вдох. Звук животного, загнанного в ловушку, звук абсолютного, неконтролируемого ужаса.
Он доносился из восточного крыла, где располагались личные покои Данте. Места, куда мне было строго-настрого запрещено заходить.
Мой первый инстинкт кричал: «Вернись в комнату, запри дверь и сделай вид, что ничего не слышала». В этом доме было слишком много тайн, и любопытство здесь каралось жестоко. Но хрип повторился — на этот раз громче, отчаяннее. И прежде чем разум успел остановить меня, ноги сами шагнули в сторону коридора. Я не была пленницей Бьянкой в этот момент. Я была врачом, который услышал крик о помощи.

Дверь в личный кабинет Данте была приоткрыта. Внутри царил полумрак, освещаемый лишь тусклым светом уличных фонарей, пробивавшимся сквозь жалюзи. Я осторожно толкнула тяжелую створку и замерла на пороге, не веря своим глазам.
Данте Висконти — человек, одно имя которого заставляло седеть криминальных боссов по всей Италии, Дьявол во плоти, холодный и неприступный — сидел на полу, забившись в угол между массивным книжным шкафом и стеной.
Он был в одних темных брюках; белая рубашка валялась где-то в стороне, разорванная, словно она душила его. Его мощная грудь, исполосованная старыми шрамами, ходила ходуном от поверхностного, прерывистого дыхания. Он обхватил голову руками, пальцы с силой впивались в темные волосы, а побледневшее лицо было покрыто крупными каплями холодного пота.

— Кровь... — сорвалось с его губ. Голос был неузнаваем — сломанный, дрожащий. — Слишком много... Я не могу...

Он не видел меня. Его невидящий взгляд был устремлен куда-то сквозь пространство и время. Его зрачки были расширены до такой степени, что радужки почти не было видно. Он был не здесь. Его сознание провалилось в прошлое, в тот самый ад, из которого он когда-то выковал свою власть.
Это была паническая атака. Жесточайший приступ посттравматического стрессового расстройства (ПТСР), помноженный на годы подавленных эмоций. В университете нам рассказывали о том, как мозг солдат, вернувшихся из горячих точек, реагирует на триггеры. Но видеть это вживую, видеть, как рушится титановая броня самого опасного человека в Неаполе, было невыносимо страшно.

Очередной раскат грома сотряс стекла. Данте вздрогнул всем телом, словно от удара током, и резко выбросил руку вперед, будто защищаясь от невидимого врага.
— Нет! — прорычал он, и в этом звуке было столько боли, что мое сердце сжалось. — Не трогай его!

Он задыхался. Гипервентиляция сжимала его легкие, лишая мозг кислорода. Если не остановить это прямо сейчас, приступ может привести к обмороку или сердечному спазму. Я сглотнула подступивший к горлу ком, отбросила страх и шагнула в темноту кабинета.

— Данте, — я произнесла его имя негромко, но четко, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и профессионально.

Реакция была мгновенной и пугающей. В долю секунды он вскинул голову. Инстинкты убийцы сработали быстрее разума. Он рванулся вперед с грацией хищника, и прежде чем я успела отшатнуться, его стальная рука мертвой хваткой сомкнулась на моем запястье. Сила захвата была такой, что я тихо вскрикнула — кости жалобно хрустнули.

Его глаза, черные, дикие, лишенные всякого проблеска узнавания, уставились на меня. В них полыхал первобытный ужас и готовность убивать. Если бы я попыталась вырваться, если бы начала кричать, он бы сломал мне руку или шею, сам того не осознавая. Он видел во мне не Бьянку. Он видел призрака из своего прошлого.

— Данте, посмотри на меня, — я заставила себя не отводить взгляд, преодолевая пульсирующую боль в запястье. Мой голос оставался твердым. — Это я. Бьянка.

Он тяжело, со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его грудь тяжело вздымалась, на шее пульсировала вена.
— Ты не там, Данте. Ты в Неаполе. В своем доме, — я говорила медленно, используя классические техники заземления. Моя свободная левая рука медленно поднялась. Я не делала резких движений. Миллиметр за миллиметром я приблизила ладонь к его лицу и осторожно, почти невесомо, коснулась его горячей, влажной от пота щеки.

От этого прикосновения он вздрогнул, словно я обожгла его раскаленным железом. Но хватка на моем запястье дрогнула.

— Почувствуй мою руку, — тихо продолжила я, поглаживая его скулу большим пальцем. Колючая щетина колола нежную кожу. — Она холодная. Ты чувствуешь? Ты здесь. Со мной.

Его взгляд начал медленно фокусироваться. Чернота безумия отступала, оставляя после себя зияющую, болезненную пустоту. Он моргнул, и в этот момент его пальцы разжались, отпуская мое запястье. На бледной коже уже расцветали темные синяки от его пальцев.
— Бьянка... — выдохнул он, и его голос сломался.

Силы внезапно покинули его огромное тело. Он осел обратно на пол, прислонившись затылком к стене, и закрыл глаза.

Я опустилась на колени прямо перед ним на холодный паркет. Медицинский протокол требовал проверить пульс и восстановить дыхание. Я взяла его за руку, нащупав пульсацию на запястье — сердце билось как сумасшедшее, за двести ударов в минуту.

— Дыши вместе со мной, — приказала я, придвигаясь ближе. Я взяла его огромную ладонь и прижала её к своей груди, туда, где билось мое собственное, испуганное, но ровное сердце. — Вдох на четыре счета. Раз, два, три, четыре. Задержи. Теперь выдох.

Он сопротивлялся секунду, но ритм моего сердца под его ладонью стал для него спасательным кругом в бушующем океане паники. Он открыл глаза и посмотрел на меня. В этот момент между нами исчезли стены. Исчезла мафия, исчез долг моего отца, исчезли роли похитителя и пленницы. Были только сломанный мужчина в темноте и женщина, пытающаяся собрать его по кускам.
Мы сидели так несколько долгих минут, пока шум дождя за окном не стал громче стука его крови. Его дыхание постепенно выровнялось. Грудь опускалась и поднималась в такт моей. Я убрала его руку от своего сердца, но не отстранилась. Взяв край своего кашемирового кардигана, я мягкими, стирающими движениями промокнула ледяной пот с его лба и висков. Мои движения, изначально продиктованные врачебным долгом, вдруг наполнились пугающей меня саму нежностью.

Я смотрела на его шрамы, на резкие черты лица, которые сейчас казались такими уязвимыми, и понимала, что Дьявол, которым его считал весь мир, — это лишь маска. Броня, скрывающая кровоточащие раны.

Данте перехватил мою руку, которой я вытирала его лицо. Его пальцы, секунду назад едва не сломавшие мне кости, теперь сжимали мою ладонь с осторожной, болезненной бережностью. Он поднес мои пальцы к своим губам, но не поцеловал, а просто прижался к ним, закрыв глаза, словно черпая из меня жизнь.

Тишина, воцарившаяся в кабинете, была густой и тяжелой. Раскаты грома стихли, сменившись монотонным, убаюкивающим шумом дождя. Мы по-прежнему сидели на полу. Я прислонилась спиной к креслу, обхватив колени руками, а Данте сидел напротив, вытянув длинные ноги. Его взгляд был устремлен в пустоту, но теперь в нем не было безумия — только бездонная, древняя усталость.

— Маттео говорит, что это пройдет, если я буду больше спать, — его голос прозвучал хрипло, разорвав тишину. Он усмехнулся — горько, сухо. — Наивный идиот. Он думает, что призраков можно прогнать снотворным.

— Снотворное только загоняет их глубже в подсознание, — тихо ответила я, не глядя на него. — ПТСР — это не просто плохие сны, Данте. Это мозг, застрявший в моменте угрозы. Твоя нервная система не верит, что ты в безопасности.

Данте медленно повернул ко мне голову. В тусклом свете его глаза казались черными провалами.
— Безопасность? — он произнес это слово так, словно пробовал на вкус нечто совершенно инородное. — Я забыл, что это такое, в девятнадцать лет. В ту ночь, когда пол в зале заседаний старого Дона стал скользким от крови.

Мое сердце пропустило удар. Я знала, что он собирается сказать. Знала, что прямо сейчас он переступает черту, за которой нет возврата. В криминальном мире слабость — это смертный приговор. Доверие — это пуля в спину. Но он добровольно вкладывал эту пулю мне в руки.

— Это было девять лет назад, — начал он, и его голос зазвучал монотонно, как у человека, читающего приговор. — Мой отец был капо при старом боссе, Доне Сальваторе. Отец был преданным псом. Верил в честь семьи, в Омерту. А Сальваторе... он испугался влияния моего отца. Испугался того, что молодая кровь хочет модернизировать бизнес. И он пригласил нас на ужин примирения. Меня, отца и моего старшего брата, Антонио.

Данте замолчал. Его пальцы машинально сжались в кулаки, костяшки побелели. Я молчала, боясь спугнуть этот момент откровенности. Я слушала не ушами, а кожей, впитывая его боль.

— Это была ловушка, — продолжил он, и в его голосе прорезался металл. — Они заперли двери снаружи. Нас было трое, их — двенадцать. Вооруженных. Я помню запах, Бьянка. Он въелся мне в поры. Запах пороха, жареного мяса и меди. Первым убили отца — выстрелом в затылок прямо за столом. Антонио бросился на них с голыми руками, чтобы дать мне время. Они резали его на куски прямо на моих глазах.

Он снова замолчал, тяжело сглотнув. Я не выдержала. Я потянулась вперед и накрыла его напряженный кулак своей ладонью. Моя рука была маленькой и бледной на фоне его смуглой кожи, но он не отстранился. Напротив, он разжал кулак и переплел свои пальцы с моими.

— У меня был только нож для стейка, — прошептал Данте, глядя на наши сцепленные руки. — Я не помню, как убивал первых пятерых. Это был просто животный инстинкт. Я скользил по крови собственного брата, чтобы перерезать им глотки. Когда патроны у них кончились, началась бойня. Я рвал их зубами, резал, ломал кости. Я не чувствовал боли от пуль, которые задели меня. Я чувствовал только, как их кровь заливает мне глаза. Когда двери наконец выбили верные люди отца, в комнате живым остался только один человек. Я. Сидящий на горе трупов.

Я зажмурилась. Картина, нарисованная его словами, была настолько яркой и жуткой, что меня затошнило. Я видела этого девятнадцатилетнего мальчишку, покрытого кровью своей семьи и своих врагов, чей рассудок сломался в ту самую секунду, когда он понял, что остался один.

— С той ночи я стал чудовищем, которым они меня сделали, — Данте поднял глаза, и его взгляд прожег меня насквозь. В нем была такая обнаженная, пронзительная уязвимость, от которой перехватило дыхание. — Я взял власть силой. Я убил всех, кто был причастен. Я выстроил империю на костях. Но каждую ночь, когда идет дождь, я снова стою в той комнате. И кровь Антонио не отмывается.

— Это не твоя вина, Данте, — мой голос дрогнул. Я сжала его руку сильнее, желая передать ему хотя бы каплю тепла. — Ты выжил. Ты сделал то, что должен был, чтобы выжить. Монстры не испытывают боли от своих поступков. А ты — испытываешь.

Он смотрел на меня долго, не мигая. Его грудная клетка медленно вздымалась. Затем он потянулся свободной рукой и убрал прядь волос, упавшую мне на лицо. Его прикосновение было невесомым, обжигающим.
— Ты не должна видеть меня таким, Бьянка, — хрипло прошептал он, и в его глазах блеснула странная, пугающая преданность. — Но почему-то, когда ты рядом... призраки замолкают.

В этот момент, сидя на полу в полумраке, среди шума грозы, я поняла, что золотая клетка перестала существовать. Я больше не искала выхода. Потому что человек, который держал меня здесь, сам был пленником гораздо более страшной тюрьмы. И, кажется, только у меня был ключ от неё.