31

«Кровные узы ничего не значат, когда предательство омыто слезами».
Трек: Sharon Van Etten — Seventeen

Бьянка

Тьма подземелья под старинным поместьем Дона Фальчинелли не была просто отсутствием света. Она казалась живой, осязаемой субстанцией — тяжелой, липкой, пропитанной многовековым запахом сырой земли, морской соли, въевшейся в каменную кладку, и едва уловимым, сладковатым душком застарелого гниения.

Я сидела на ледяном каменном полу, прижавшись лопатками к шероховатой стене. Каждая выпирающая грань неотесанного камня впивалась в спину через тонкую ткань испачканной футболки, но эта физическая боль была единственным якорем, не позволявшим мне провалиться в липкий туман, оставшийся после вколотого транквилизатора. Препарат медленно выходил из крови, оставляя после себя мерзкий металлический привкус на языке, тупую боль в затылке и мелкую, неуправляемую дрожь в пальцах.

Мои запястья были заковы в тяжелые, старые наручники. Грубый железистый металл растирал кожу до крови при каждом несторожном движении. На правое предплечье запеклась темная корка — след от содранной кожи, когда меня швырнули на этот пол. Но я не плакала. Слезы были роскошью, которую я больше не могла себе позволить. Слез заслуживал тот, кто надеялся на спасение извне или на человеческое милосердие. Я же знала, где нахожусь и с кем имею дело.

Раз, два, три, четыре... — скрупулезно, с точностью опытного хирурга, подсчитывала я частоту собственного пульса, прижимая подбородок к груди. Восемьдесят два удара в минуту. Немного повышен, но для человека, находящегося в плену у главного босса Коза Ностра на Сицилии, это был почти идеальный показатель.

Внезапно где-то далеко вверху, за метровыми толщами каменных сводов и перекрытий, раздался глухой, едва слышный толчок. Земля под моими ногами едва заметно дрогнула. Мелкая крошка с потолка осыпалась мне на волосы.
Взрыв. В порту или на подъездах к Мессине.
Я закрыла глаза, и на моих искусанных, сухих губах появилась едва уловимая тень улыбки. Данте. Ему не нужно было посылать мне весточек или передавать сообщения через связных. Я ощущала его приближение так, как море чувствует приближение разрушительного цунами. Он не просто шел за мной. Он выжигал все на своем пути. Протокол «Выжженная земля», о котором он когда-то упоминал мельком с холодной отстраненностью, прямо сейчас превращал юг Италии в пылающий ад. Вся эта сицилийская крепость, считавшаяся неприступной, скоро превратится в обгоревшую кость.

Вдруг тяжелые, ритмичные звуки далекой канонады сменились кое-чем более ближним. В длинном подземном коридоре раздались шаги.
Они не принадлежали вышколенным наемникам Фальчинелли с их тяжелым, чеканным шагом тактических ботинок. Эти шаги были сбивчивыми, неровными, суетливыми. Кто-то спотыкался о камни, тяжело и хрипло дышал, словно пробежал не один километр, и отчаянно спешил.

Я напряглась, собрав остатки сил. Пальцы сжались в кулаки, цепь наручников тихо, предостерегающе звякнула в тишине. В моей голове мгновенно включился холодный расчет: если это палач или наемник, у меня есть только один шанс — изловчиться, накинуть цепь ему на горло, когда он наклонится, и вырвать оружие. Я больше не была беспомощной жертвой. Данте научил меня бороться, и этот урок въелся в мои подкорковые рефлексы.

Засов двери звякнул. Тяжелый металлический засов, не смазывавшийся, наверное, десяток лет, с оглушительным, скрежещущим звуком сдвинулся с места. Дверь медленно, со стоном отворилась, и в камеру ворвался сноп яркого, режущего глаза желтого света от переносного светодиодного фонаря.
Я прикрыла глаза локтем, зажмурившись от внезапной вспышки. Свет больно ударил по зрачкам, вызывая вспышку острой боли в висках.

— Бьянка?.. Боже мой, Бьянка... Это действительно ты...

Этот голос.
Он звучит из далекого, почти забытого прошлого. Голос, который когда-то желал мне спокойной ночи перед сном, когда я была маленькой девочкой. Голос, который горделиво рассказывал соседям о моих успехе в медицинской академии. И тот же самый голос, который за последние годы превратился в плаксивый, дрожащий штамп, вечно просящий денег, умоляющий о помощи и оправдывающий собственные пороки.
Я медленно опустила руку, давая глазам привыкнуть к слепящему лучу.

В дверном проеме, сутулясь и тяжело дыша, стоял человек. Франко Росси. Мой отец.
Он изменился до неузнаваемости. От прежнего лоска и попыток выглядеть преуспевающим финансистом не осталось и следа. Он сильно постарел: щеки обвисли сероватыми складками, под глазами залегли глубокие, почерневшие мешки от постоянной бессонницы и алкоголя. На нем был дорогой, но помятый, покрытый грязевыми разводами пиджак, воротник рубашки был расстегнут, галстук сбит набок. Он весь дрожал — от кончиков пальцев, сжимавших фонарь, до подбородка, покрытого неаккуратной седой щетиной. От него на метр разило кислым перегаром, дешёвым успокоительным и холодным, паническим потом.

— Отец... — мое слово прозвучало удивительно сухо, без единой эмоциональной окраски. Не было ни выдоха облегчения, ни слез радости, ни даже вспышки ярости. Только ледяная, абсолютная пустота.

— Бьянка, милая! — Франко шагнул вперед, споткнулся о каменный порог и чуть не выронил фонарь. Он поставил его на грязный деревянный стол у входа, отчего свет стал снизу вверх подсвечивать его перекошенное страхом лицо, придавая ему сходство с уродливой маской. — Боже мой, ты жива! Ты вся в крови... Что они с тобой сделали?!

Он кинулся ко мне, протягивая дрожащие, сухие руки с пожелтевшими от табака ногтями, пытаясь обнять меня за плечи, прижать к себе.

— Не прикасайся ко мне, — спокойно, но с такой нечеловеческой властью в голосе произнесла я, что Франко замер на месте, словно наткнулся на невидимую электрическую изгородь.

Знакомые руки зависли в нескольких сантиметрах от моей одежды. В его блеклых, напуганных глазах промелькнула смесь искреннего недоумения и обиды.
— Бьянка... Это же я! Я твой папа! — зашептал он, озираясь на открытую дверь, будто за ней стояли стражники. — Я выпросил у Дона Фальчинелли всего пять минут! Я на коленях ползал перед его людьми, чтобы меня пустили сюда! Я пришел спасти тебя!

Я посмотрела на него снизу вверх, ощущая, как внутри рушится последняя детская иллюзия. Человек, стоящий передо мной, не был спасителем. Он был разрушителем всего, во что я верила.
— Спасти? — переспросила я, и на моих губах появилась горькая, сухая усмешка. — Какое именно из твоих действий ты называешь «спасением», Франко? То, как ты украл десять миллионов у Каморры и подставил меня под удар? Или то, как ты сбежал на Сицилию, бросив меня одну в Милане на растерзание людям Висконти?

Франко отпрянул, словно я ударила его хлесткой пощечиной. Он судорожно сглотнул, провел ладонью по мокрому от пота лбу и опустился на колени прямо на грязный, сырой пол в полуметре от меня. Его дорогой пиджак мгновенно впитал в себя пыль и грязь подвала, но ему было абсолютно всё равно.
— Ты ничего не понимаешь! Ничего! — зашептал он судорожным, рваным шепотом, подавшись ко мне и активно жестикулируя. — Ты жила в своем стерильном, идеальном Милане! Ты лечила людей, ты читала умные книги и думала, что мир устроен честно! А я вертелся в самом аду! Я попал в капкан к Коза Ностре еще десять лет назад! Они обложили меня процентами, они угрожали мне расправой каждый день!

— И поэтому ты решил украсть деньги у Данте Висконти? — с презрением спросила я. — У человека, который уничтожает своих врагов целыми семьями? Ты решил, что это самый умный выход?

— Меня заставили! — вскрикнул Франко, но тут же испуганно прижал пальцы к губам, дико оглядываясь на темный проем двери. — Дон Фальчинелли лично дал мне этот приказ! Я должен был внедрить их финансовую схему в бухгалтерию Висконти, вывести деньги и ослабить Неаполь перед атакой! Я был всего лишь пешкой, Бьянка! Если бы я отказался, меня бы утопили в Неаполитанском заливе с цементным блоком на ногах! Я делал это, чтобы выжить! Чтобы у тебя были деньги на учебу, на твою квартиру, на твое будущее!

— Замолчи, — моим голосом можно было раскалывать лед. — Не смей прикрываться мной. Не смей осквернять мое имя своими грязными оправданиями. Я работала часами подряд на дежурствах в клинике! Я спала на жестких кушетках в приемном покое, я отказывала себе во всем и зарабатывала каждый цент своими руками! Я не взяла у тебя ни одного евро с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать! Твои «грязные деньги» шли на подпольные казино, дешёвых блудниц и твой постоянный, неконтролируемый страх!

Франко зажмурился. Из его глаз выкатились две скупые, жалкие слезы, оставляя чистые дорожки на пыльных щеках. He выглядел как разбитый старик, но во мне его слезы больше не вызывали ничего, кроме глубокого, физического отвращения.
— Да, я совершал ошибки! Я грешен, Бьянка, я знаю! — он снова попытался схватить меня за скованные руки, но я резким движением подняла сцепленные наручники, поставив между нами железный барьер. — Но сейчас не время судить меня! Сейчас решается вопрос нашей жизни и смерти! Данте Висконти... он сошел с ума! Он активировал протокол «Выжженная земля»! Ты понимаешь, что это значит?!

— Я прекрасно понимаю, что это значит, — тихо ответила я.

— Нет, ты не понимаешь! — с отчаянием зашептал отец, его дыхание — кислое, пропитанное перегаром и табаком — обжигало мне лицо. — Его люди выжигают Неаполь! Они уничтожают всех, кто хоть как-то связан с Сицилией! Вчера они сожгли логистический хаб в Аверсе, расстреляли всех без разбора! В порту резня! Фальчинелли в бешенстве, но он напуган! Висконти ведет сюда всю свою армию, он не остановится, пока не превратит это поместье в пепел! И если он прорвется сюда — он убьет нас всех!

— Он придет за мной, — твердо произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Данте придет за мной. И он уничтожит Фальчинелли.

— Он придет не за тобой, дура! — выкрикнул Франко с злобой и отчаянием, которые обычно проявляют загнанные в угол крысы. — Ты для него — просто предмет гордости! Трофей! Украденная вещь! Мальчишка Висконти — хладнокровное чудовище! Он никогда никого не любил и не способен любить! Он использует тебя как предлог, чтобы начать масштабную войну и захватить Сицилию! Ему плевать, жива ты или мертва! Если его штурмовая группа ворвется в этот подвал, они перебьют всех, не разбирая, кто пленник, а кто враг!

Я смотрела на него, ощущая, как внутри меня все окончательно встает на свои места. Франко мерял всех по себе. В его маленьком, трусливом мирке не существовало понятия верности, жертвенности или настоящей, дикой, всепоглощающей страсти. Он не мог понять, что Данте Висконти готов сжечь весь мир не ради абстрактной власти, а ради того, чтобы вернуть меня.

— Дон Фальчинелли дал нам единственный шанс спастись, — продолжил Франко, судорожно схватив меня за рукав. В его глазах вспыхнул безумный надежда. — Ты должна помочь мне. Мы можем остановить эту бойню прямо сейчас!

— Каким образом? — спросила я с ледяным прищуром.

— Телефон! — Франко вытащил из внутреннего кармана пиджака современный зашифрованный смартфон. — Фальчинелли разрешил. Мы запишем короткое видеообращение. Ты встанешь перед камерой. Ты скажешь, что находишься здесь добровольно! Скажешь, что ты просишь Данте немедленно прекратить наступление, сложить оружие и согласиться на условия перемирия! Ты скажешь, что если он сделает еще хоть один выстрел в сторону Сицилии, ты покончишь с собой или тебя казнят на месте! Он поверит тебе! Он остановит войну!

Я слушала этот бред, и во мне закипала ярость. Не обида, не страх, а чистая, всепоглощающая праведная ярость.
— А что будет потом, Франко? — тихо, с опасной мягкостью спросила я. — Что будет, когда Данте оставит оружие? Что Фальчинелли сделает с человеком, который доверится этому видео?

Франко опустил глаза, его губы судорожно задергались.
— Его... его ликвидируют, конечно, — пробормотал он, словно говорил о чем-то несущественном. — Но зато мы останемся живы! Фальчинелли дал мне слово! Он предоставит нам новые паспорта, деньги, безопасный коридор в Южную Америку! Мы улетим в Бразилию или Аргентину! Мы начнем всё заново, Бьянка! Ты снова будешь работать в клинике, у тебя будет спокойная, нормальная жизнь! Забудь этого монстра Висконти! Он запятнал тебя кровью! Пожалей отца, Бьянка! Умоляю тебя... Я не хочу умирать в этом подвале!

Он уткнулся головой в мои скованные колени и зарыдал — громко, навзрыд, захлебываясь собственными соплями и слезами, как нашкодивший ребенок, вымаливающий прощение.

Я смотрела на седеющий затылок человека, который дал мне жизнь. В этот момент я физически ощущала, как внутри меня окончательно перерезается последняя невидимая пуповина, связывавшая меня с прошлым. Все детские воспоминания — как мы гуляли по парку в Милане, как он покупал мне мороженое, как обещала быть хорошей дочерью — сгорели, превратившись в серый, невесомый пепел.

Я медленно подняла скованные руки. Тяжелая железистая цепь с сухим щелчком легла на его шею. Франко на секунду замер, его плач прекратился, он испуганно поднял на меня глаза.
Я не стала удушать его. Я просто с силой толкала его назад, заставляя подняться с колен и отступить на шаг.
— Вытри сопли, Франко, — произнесла я.

В моем голосе больше не осталось ничего человеческого из той прошлой жизни. В нем звучал стальной, металлический, беспощадный тон — тот самый тон, с которым Данте Висконти отдавал приказы о ликвидации своих врагов.

Отец ошеломленно уставился на меня, утирая лицо испачканным рукавом.
— Бьянка... Ты что... Ты не понимаешь...

— Ты — слизняк, — отчетливо, чеканя каждую букву, сказала я. — Ты жалок, труслив и слеп до тошноты. Ты пришел сюда и просишь меня предать человека, который прямо сейчас идет сквозь огонь и ад, чтобы вытащить меня отсюда. Человека, который сделает ради меня то, на что ты никогда в своей никчемной жизни не был способен.

— Он мафиози! — закричал Франко, его голос сорвался на визг. — Он убийца! Он сделал тебя своей пленницей!

— Он закрыл меня своим телом от пуль! — резко перебила я его, и мой голос эхом ударил по каменным сводам камеры. — Когда на балу началась стрельба, он не сбежал, бросив меня, как это сделал ты! Он дал мне оружие и научил защищаться! Он никогда не лгал мне! Он научил меня быть сильной! Он принял меня со всеми моими страхами и дал мне защиту, о которой ты даже помыслить не смел!

— Ты сошла с ума... — прошептал Франко, делая шаг назад и глядя на меня так, будто увидел дьявола. — Стокгольмский синдром... Он сломал твою психику, он подчинил тебя себе...

— Нет, Франко. Он просто проявил ко мне больше уважения и честности, чем мой родной отец за все тридцать лет моей жизни.

Я поднялась с пола. Цепь наручников громко, угрожающе звякнула. Несмотря на ссадины, порванную одежду и запекшуюся кровь на коже, я выпрямилась во весь рост. В полумраке подвала, освещаемом только снизу желтым светом фонаря, моя тень протянулась по каменной стене, накрывая сутулую фигуру отца.
— Ты хочешь, чтобы я записала видео? — я сделала медленный, хищный шаг к нему. — Ты хочешь, чтобы я умоляла Данте о сдаче?

— Бьянка, пожалей нас... — забормотал он, выставляя перед собой трясущиеся ладони.

— Передай Фальчинелли, — каждый мой шаг заставлял Франко отступать к выходу, — что если он хочет заставить меня говорить, пусть приведет сюда всех своих палачей. Пусть режут меня на куски. Пусть жгут мне кожу. Но единственное, что они услышат от меня — это смех. Потому что Данте уже близко. И каждый вздох, который Фальчинелли делает прямо сейчас — он делает в долг.

— Ты погибешь здесь! — закричал отец, упершись спиной в дверной косяк. — Он не успеет! Фальчинелли убьет тебя до того, как Неаполь прорвет оборону!

— Пусть убивает, — я остановилась в шаге от него, глядя ему прямо в напуганные, блеклые глаза. — Но я умру как женщина Висконти. С поднятой головой, не предав человека, которого люблю. А ты... Ты останешься ползать в пыли у ног своих сицилийских хозяев, скуля о пощаде, пока Данте не перережет тебе горло, как последней крысе.

— У тебя моя кровь! — взревел Франко от бессильной ярости, его лицо пошло бурыми пятнами. — Ты не можешь отречься от меня! Я твой отец!

Я посмотрела на свои скованные руки, на грязь и запекшуюся кровь под ногтями. Потом подняла ледяной взгляд на человека передо мной.
— Мой отец умер в тот день, когда продал меня за десять миллионов евро, — тихо, но с такой беспощадной точностью произнесла я, что слово подействовало лучше любого клинка. — У меня больше нет отца. У меня нет семьи по имени Росси. Моя фамилия — Висконти. И моя кровь принадлежит Неаполю.

Франко стоял в дверях, судорожно глотая воздух. Его губы тряслись, он пытался найти хоть какие-то слова, но в моих глазах он увидел нечто такое, что заставило его окончательно сломаться. Спрятанная внутри меня тьма — тьма, которую во мне разбудил Данте — выжгла в нем последние остатки иллюзий. Он понял, что перед ним больше не его маленькая Бьянка. Передо мной стояла будущая Донна Каморры.

Сдавленно всхлипнув, Франко схватил со стола фонарь, споткнулся о порог и выскочил из камеры в темноту коридора. Тяжелая дубовая дверь с оглушительным треском хлопнула. Засов с грохотом встал на место.

Подвал снова погрузился в непроницаемую, абсолютную тьму.
Я осталась одна. Но впервые за все дни заточения я не чувствовала ни холода, ни паники. В моих жилах закипала горячая, дикая, беспощадная сила. Я отреклась от прошлого. Я сожгла последний мост, связывавший меня с тихой, безопасной жизнью врача.

Я опустилась на каменный пол, закрыла глаза и глубоко вдохнула сырой воздух.
Бум!
Встречный удар тяжелой артиллерии или подрыв главных ворот особняка заставил каменные стены подвала содрогнуться. Потолок качнулся, и мне на плечи осыпалась струйка серой пыли. Где-то наверху затрещали автоматы, раздались крики и первые предсмертные вопли сицилийских гвардейцев.

Я улыбнулась во тьме.
Марш смерти начался. Данте высадился на Сицилии.