2

«Самый страшный дьявол — тот, чьи глаза излучают холодный покой».
Трек: The Neighbourhood — Daddy Issues

Бьянка

Первое, что вернулось ко мне — это боль. Тупая, пульсирующая затылочная боль, которая ритмично била по вискам в такт тяжелым ударам сердца.

Затем пришел запах. Вместо привычного аромата антисептиков и стерильного пластика больницы, мои легкие наполнились густым, сладковатым запахом хлороформа, который все еще оседал ядовитой пленкой на нёбе. Я попыталась сглотнуть, но горло пересохло так, словно в него насыпали битого стекла.

«Химическое отравление легкой степени. Угнетение центральной нервной системы. Тахикардия», — мой мозг хирурга начал автоматически выдавать диагнозы еще до того, как я смогла открыть глаза. Это был защитный механизм. Когда реальность становится слишком страшной, нужно разложить её на симптомы.
Я с трудом разлепила веки. Яркий, естественный свет ударил по зрачкам, заставив меня болезненно зажмуриться. Спустя несколько секунд я попыталась снова.

Я лежала на спине на чем-то невыносимо мягком. Шелковые простыни цвета темного графита приятно холодили разгоряченную кожу. Я резко села, и комната качнулась перед глазами. Пришлось схватиться за край матраса, чтобы не упасть обратно.

Паника, первобытная и холодная, начала подниматься от желудка к горлу. Я заставила себя сделать глубокий вдох. Вдох — на четыре счета. Выдох — на восемь. «Ты врач, Бьянка. Ты контролируешь свое тело. Дыши».

Зрение наконец сфокусировалось, и я смогла осмотреться. Это был не сырой подвал. Это не было похоже на логово маньяков или заброшенный склад.

Комната, в которой я находилась, кричала о деньгах. Огромная, метров пятьдесят квадратных, выдержанная в холодных тонах — серый камень, черное дерево и матовый металл. Никаких лишних деталей, никакого визуального шума. Идеальный, пугающий минимализм. В дальнем конце комнаты находилась дверь из темного стекла, ведущая, судя по всему, в ванную.

Но мое внимание приковало другое. Панорамное окно во всю стену.
Я спустила ноги с кровати. На мне были мои черные джинсы и водолазка, но кто-то снял с меня обувь и куртку. Мысль о том, что чьи-то чужие руки касались меня, пока я была без сознания, вызвала тошноту, но я подавила её, поднимаясь на ноги.

Шатаясь, словно пьяная, я подошла к стеклу и прижала к нему дрожащие ладони.
Внизу расстилался город, залитый лучами утреннего солнца. Это был не плоский, деловой Милан. Дома с черепичными крышами лепились друг к другу, сбегая по холмам вниз, к бескрайней, ослепительно-синей глади моря. А на горизонте, укрытый легкой дымкой облаков, возвышался массивный силуэт вулкана.
Везувий.
Неаполь.

Меня увезли за восемьсот километров от дома.
— Боже мой... — прошептала я, оставляя влажные следы на стекле.

Я попыталась открыть окно, но не нашла ни ручки, ни щеколды. Стекло было монолитным. Я постучала по нему костяшками пальцев. Глухой, тяжелый звук. Бронированное.

Развернувшись, я бросилась к массивной дубовой двери, ведущей из спальни. Схватилась за металлическую ручку и дернула вниз. Заперто. Никаких замочных скважин с внутренней стороны. Только гладкое дерево.
Золотая клетка.

Я отступила на шаг, запуская руки в растрепанные волосы. Почему я здесь? Если это похищение ради выкупа, то они выбрали не ту жертву. Мой отец работал бухгалтером в логистической компании. Да, он хорошо зарабатывал, но мы не были миллионерами. Мы не были теми, кого похищают на бронированных машинах и привозят в пентхаусы стоимостью в несколько миллионов евро.

Если только...
В памяти всплыли слова отца, сказанные много лет назад, когда он пьяным сидел на кухне и думал, что я сплю. «Этот город пропитан ядом. И я по самую шею в нем, Бьянка. По самую шею».

Мой желудок скрутило ледяным узлом. Отрицание — первая стадия горя, но у меня не было времени на иллюзии. Мой отец работал на мафию. А теперь, судя по всему, он совершил ошибку. Ошибку, за которую расплачиваюсь я.
Внезапно за дверью послышались тяжелые, размеренные шаги. Тихий щелчок электронного замка прозвучал в идеальной тишине комнаты как выстрел.

Я инстинктивно отступила назад, сжимая кулаки. Мои ногти впились в ладони, оставляя на коже полумесяцы-следы. Дверь медленно открылась.

В дверном проеме появился мужчина.
Первое, что бросалось в глаза — это его абсолютный, доминирующий контроль над пространством. Он не вошел в комнату, он вторгся в неё, заполняя собой каждый кубический сантиметр воздуха.

На нем был безупречный черный костюм, который сидел так, словно его сшили прямо на нем. Белая рубашка была расстегнута на пару пуговиц, открывая вид на гладкую, загорелую кожу. Но не его одежда заставила мое сердце пропустить удар.

Его лицо.
Он был пугающе, дьявольски красив. Резкие скулы, о которые можно было порезаться, прямой аристократический нос и жесткая, непреклонная линия губ. Но глаза... Его глаза цвета зимнего, штормового неба были абсолютно мертвыми. В них не было ни сострадания, ни тепла, ни даже жестокости. Только бесконечный, расчетливый холод хищника, который смотрит на загнанную добычу.

— Вижу, химия уже вышла из твоей крови, — его голос оказался низким, бархатным, с легкой хрипотцой, которая проникала под кожу и заставляла волоски на руках вставать дыбом.
Он медленно прошел в комнату и остановился в паре метров от меня, засунув руки в карманы брюк.

— Кто вы? — мой голос дрогнул, и я мысленно прокляла себя за эту слабость. Я вздернула подбородок, стараясь смотреть ему прямо в глаза. — Зачем вы привезли меня сюда? Если вам нужны деньги, вы ошиблись адресом.

Уголок его губ едва заметно дернулся вверх. Это даже нельзя было назвать улыбкой — скорее, легкой судорогой лицевых мышц.
— Деньги, Бьянка? — он произнес мое имя так, словно пробовал его на вкус. — Деньги — это мусор. Бумага, которую я могу сжечь миллионами в камине, чтобы согреться. Меня зовут Данте Висконти. И ты здесь не из-за денег. Ты здесь из-за долга.

Висконти.
Фамилия ударила меня под дых. Даже в Милане, стараясь держаться подальше от криминальных новостей, я знала это имя. Каморра. Короли неаполитанского преступного мира. А человек, стоящий передо мной, был их новым Доном — молодым чудовищем, чье восхождение на трон было оплачено реками крови.
— Мой отец... — слова застряли в горле.

— Твой отец, — перебил меня Данте, делая шаг ко мне. Инстинкт самосохранения кричал мне бежать, но я не сдвинулась с места. — Франко Росси. Мой уважаемый, доверенный бухгалтер. Человек, который на протяжении последних трех лет тайно переводил активы моей семьи на счета сицилийцев. Десять миллионов евро, Бьянка.

Я замотала головой.
— Нет. Это ложь. Мой отец работает в логистической компании.

Данте издал тихий, сухой смешок. Он достал из внутреннего кармана пиджака тонкий телефон и бросил его на кровать.
— Можешь проверить сама, если твой медицинский ум требует доказательств. Твой отец — вор и предатель. По законам моего мира, за такое снимают кожу живьем. Но я бизнесмен. Я привык компенсировать свои убытки.

— Я не понимаю, — я сделала шаг назад, пока мои лопатки не уперлись в холодное стекло окна. — При чем здесь я? У меня нет десяти миллионов. Мой счет в банке едва покрывает аренду квартиры!
Данте подошел ближе. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовала его запах — горький шоколад, сандал и что-то металлическое. Запах оружия. Запах власти.

— Ты — компенсация, Бьянка, — его голос стал тише, почти превратившись в шепот. — Твой отец украл у меня ценный ресурс. Значит, он отдаст мне самое ценное, что есть у него. С сегодняшнего дня ты принадлежишь мне. Твоя жизнь, твои блестящие навыки хирурга, твое будущее — все это теперь собственность клана Висконти.
Мой мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Это было абсурдно. Это было Средневековье. Людей нельзя забирать за долги.

— Вы сумасшедший, — выдохнула я, глядя в его штормовые глаза. — Вы не можете просто привезти меня сюда и заявить, что я ваша собственность. Я гражданка Италии. Я врач. Завтра утром меня хватятся в клинике! Они вызовут полицию!

— Полицию? — Данте слегка наклонил голову набок, разглядывая меня с ленивым любопытством исследователя, нашедшего забавное насекомое. — Ты думаешь, шеф полиции Неаполя, который ужинает за моим столом и чьих любовниц я оплачиваю, будет искать тебя? Для всего мира, Бьянка, ты просто уехала в бессрочный отпуск. Твой профессор Моретти уже получил от тебя официальное заявление об уходе по семейным обстоятельствам.

Земля ушла у меня из-под ног. Он продумал всё. Он отрезал меня от моей жизни хирургически точно, не оставив ни единой зацепки.
— Нет, — я сжала зубы, чувствуя, как отчаяние сменяется горячей, обжигающей злостью. — Я не буду на вас работать. Я не буду штопать ваших убийц и бандитов. Вы можете запереть меня здесь, но я не подниму ни одного скальпеля ради вас.

Лицо Данте изменилось. Иллюзия ленивого спокойствия исчезла, уступив место чему-то темному, первобытному.

Он сделал последний, стремительный шаг и оказался вплотную ко мне. Его большая, жесткая ладонь легла на стену в сантиметре от моей головы, отрезая путь к отступлению. Он навис надо мной, подавляя своим ростом и тяжелой, агрессивной аурой.
— Не стоит бросаться словами, маленькая доктор, — прошептал он. Его дыхание обожгло мою щеку.

Я замерла, боясь даже вздохнуть. Анатомия человека говорит, что в состоянии стресса пульс учащается, но мой, казалось, вообще остановился.

Он поднял вторую руку. Его длинные пальцы, холодные как лед, коснулись моей челюсти. Я дернулась, попытавшись отстраниться, но он жестко зафиксировал мое лицо, заставляя смотреть ему в глаза.
— Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты думаешь, что твой бунт — это проявление силы? — его голос вибрировал от сдерживаемой угрозы. — Это глупость. А глупость в моем мире наказывается.

Он отпустил мое лицо и достал свой телефон.
Несколько раз коснулся экрана большим пальцем, а затем повернул аппарат так, чтобы я могла видеть.

Это была трансляция с камеры видеонаблюдения. Изображение было тусклым, но вполне различимым. Сырой, бетонный подвал. В центре, подвешенный за руки к металлической трубе, висел человек.

Его рубашка была пропитана кровью. Голова безвольно свисала на грудь, а лицо представляло собой один сплошной синяк. Но я бы узнала эти седые волосы и эту сутулую спину из тысячи.

— Папа... — из моей груди вырвался сдавленный, жалкий хрип. Мои колени подогнулись, и я бы сползла по стеклу вниз, если бы Данте не схватил меня за локоть, удерживая на ногах.

— Он жив. Пока, — равнодушно констатировал Данте, глядя на экран. — У него сломаны три ребра, раздроблено запястье и легкое сотрясение мозга. Твоя медицинская оценка, доктор? Сколько он протянет в таком состоянии без помощи?

— Прекратите! — я вцепилась обеими руками в его предплечье. Ткань его дорогого пиджака смялась под моими пальцами. По моим щекам текли горячие слезы, которые я не могла и не хотела останавливать. — Пожалуйста! Не трогайте его!

Данте посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни капли сочувствия. Он смотрел на мои слезы так, словно изучал химическую реакцию.
— Ты отказываешься есть? — тихо спросил он. — Ему перестают давать воду. Ты пытаешься сбежать? Мои люди отрезают ему палец. Ты отказываешься оперировать моих солдат? Я приношу тебе его сердце в подарочной коробке. Ты поняла меня, Бьянка?

Я судорожно кивнула, не в силах оторвать взгляд от экрана, где мой отец слабо дернулся в своих путах.

— Я спросил, ты поняла меня? — голос Данте лязгнул металлом, требуя вербального ответа. Требуя капитуляции.

— Да, — прошептала я, давясь слезами. — Да, Дон Висконти. Я поняла.

Данте выключил телефон и убрал его в карман. Он медленно провел большим пальцем по моей щеке, стирая влажную дорожку от слезы. Этот жест был настолько интимным и одновременно настолько пугающим, что я вздрогнула.
— Хорошая девочка, — произнес он. — Через час тебе принесут одежду. Маттео, мой человек, покажет тебе дом и твое новое рабочее место. Добро пожаловать в семью, Бьянка.

Он отвернулся и направился к выходу. Его шаги были абсолютно бесшумными, как у пантеры.
Когда дверь за ним закрылась, защелкнув электронный замок, мои силы окончательно иссякли. Я сползла по гладкому бронированному стеклу на пол, обхватив колени руками.

Дьявол не носил рогов и не жил в преисподней. Он носил итальянские костюмы, пах сандалом и владел Неаполем. И теперь он владел мной.
Я закрыла лицо руками, позволяя себе единственную слабость, которую могла позволить — тихую, задушенную истерику на холодном полу своей новой тюрьмы. Но где-то глубоко внутри, под слоем животного страха и отчаяния, зарождалось что-то еще. Искра.

Я — хирург. Я умею резать, чтобы спасать. Но если Данте Висконти думает, что сломал меня, он ошибается. Я выживу в его аду. И я найду способ заставить его истекать кровью.