Боевой настрой

С того самого дня, как в моих руках оказался заветный листок бумаги с бесценной информацией, я стал потихоньку готовиться к предстоящему путешествию в столицу, потому что в моём случае, как я посчитал, поддаться душевному порыву, бросить всё и сломя голову нестись в огромный, совершенно незнакомый город было бы не самым разумным поступком.

Во-первых, я был официально устроен на рабочем месте и не мог его покинуть, просто бросив всё, если не хотел навлечь на себя неприятности. Поэтому мне ничего не оставалось, кроме как выдохнуть, набраться терпения и ждать первую волну сокращений, которую начальство гостевого комплекса приведёт в действие в последнюю неделю августа.

Во-вторых, в материальном плане мне тоже нужно было как следует подготовиться. Билет, гостиница, в которой я планировал провести минимум три дня, какая-никакая шмотка новая. Я же всё-таки в Москву собирался, на судьбоносную встречу. Даже отросшие волосы не стал срезать, чтобы ко дню вылета мне из этого торчащего в разные стороны безобразия сделали какую-нибудь модную стрижку. Может быть, всё это мне и не поможет, когда я с повинной головой предстану перед Котиком, но зато прибавит хоть немного уверенности в себе.

Одним словом, теперь у меня появилась цель в жизни, ради которой я на следующие две недели с энтузиазмом вернулся к работе и относительно успокоился внутренне. Но того, что они прошли на одном дыхании, я бы не сказал. Дни и ночи, как назло, тянулись чертовски медленно. Порой меня брала такая тоска, что хоть вой. Постоянно казалось, что я попросту теряю бесценное время, добивая до конца этот проклятый сезон. Иногда прямо совсем невмоготу было мириться с обстоятельствами, ведь даже если бы я написал заявление об увольнении, всё равно, как положено по закону, заставили бы отрабатывать эти же самые проклятые две недели. Уж Егор позаботился бы о том, чтобы мне ни дня не скостили.

Было сложно ещё и потому, что не с кем было поговорить о наболевшем. Я понимал, что не могу рассчитывать на понимание и сопереживание по этому поводу от того же Рязанского. Даже мысли такой не допускал. Это только в американских фильмах бывает, что ты признаешься другу в том, что ты гей, а он эту шокирующую новость воспринимает так, будто узнал, что ты во дворе у маленьких детишек отбираешь конфеты и дома под подушку прячешь. Ещё советы раздавать начинает и моральную поддержку оказывать. Это точно не мой случай, поэтому я не собирался испытывать судьбу. Просто отстранился от всех, с нетерпением ожидая, когда же наступит чёртова амнистия и я вплотную смогу заняться подготовкой к отъезду.

У меня даже примерная легенда для матери и бабушки созрела. Мол, Миша Лесовский погостить приглашает, на Москву посмотреть, по Красной площади погулять. Мишку они ещё совсем зелёным помнят, поэтому, думаю, лишних вопросов не возникнет. И им так будет спокойнее, и мне, а там посмотрим, чем вся эта эпопея закончится. Не хотелось, чтобы раньше времени семья от меня отвернулась, а то в случае чего мне даже вернуться будет некуда. Может, я Котику уже и не нужен вовсе. Только я старался об этом не думать, чтобы боевой настрой не растратить. Для меня даже мысли о поездке - стресс, потому что я сроду никогда за пределы Краснодарского края не выезжал. А тут Москва! Но даже если я вернусь домой в очередной раз им отвергнутый, то хотя бы буду знать, что сделал всё что мог.

Так и протянул с горем пополам до того долгожданного момента, когда после беготни по кабинетам получил окончательный расчёт и спустился на пляж, чтобы перед отъездом домой попрощаться с Ивановной и ребятами, которым предстояло ещё пахать минимум до конца сентября, а то и дольше.

Несмотря на то, что последний месяц лета уже подошёл к завершению, солнце припекало так, что из прохладного холла выходить не хотелось. На ярко-голубом небе ни одной даже самой прозрачной тучки не виднелось. Прохладное туманное утро, в котором чувствовалось первое дыхание приближающейся осени, сменилось к полудню удушливым зноем.

Спускаясь по крутым ступеням вниз, я на секунду приостановился и с грустью окинул взглядом трепещущие на жарком солёном ветру выгоревшие за лето нейлоновые грибки зонтов, парусиновые навесы торговых палаток и изнурённые палящим августовским солнцем зелёные пучки молодых пальм. В этом маленьком мирке жизнь кипела в прежнем ритме. Для некоторых отдыхающих отпуск только начался, а кто-то радуется последнему беззаботному солнечному дню и возможности ещё хоть разок окунуться в искрящееся прохладное море перед тем, как их снова затянет повседневная суета. Даже я, несмотря на то, что так сильно ждал этого дня, ощущал на душе лёгкую тоску. За четыре месяца я всё-таки успел сильно прикипеть к этому месту и к ребятам. Может, это, конечно, не такой уж большой срок, но его оказалось достаточно, чтобы встретить новых друзей, с которыми, я уверен, и после увольнения связь не прервётся, по уши влюбиться так, что до сих пор голова кругом, и умудриться эту самую любовь так феерично просрать.

Так что я определённо был благодарен этому месту за весь букет впечатлений, которые здесь пережил, но делать из своего ухода демонстрацию не собирался. Уходил тихо, попрощавшись лично только с Рязанским, Пухом и Аделиной Ивановной. Остальные ещё два дня назад были в курсе, что меня по собственной просьбе включили в первый список на сокращение. Правда, был ещё один человек, которого я не мог обойти стороной.

С Лёхой мы эти две недели почти не общались, а если случайно где-нибудь пересекались, я не чувствовал от него прежнего негатива, хотя и дружелюбия он особого не проявлял. Так что сильно наши отношения после того вечера откровений не изменились. Мы просто стали ненавидеть друг друга немножко меньше. Кажется.

- Ну что, Тёмный, да здравствует свобода?

- Да уж, это точно... А ты когда увольняешься?

- Да ещё пару недель покукую здесь. Ивановна попросила по возможности задержаться подольше. Кроме тебя с пляжа сегодня ещё двое под сокращение пошли.

Разговор складывался на удивление легко. Самойлов на мои вопросы отвечал, не проявляя раздражения или злости, как это было раньше. Со стороны можно было даже подумать, что мы если не лучшие друзья, то хорошие знакомые. Просто я вдруг понял, что мне на самом деле на за что его ненавидеть. Как оказалось, нам совершенно нечего делить. А то, что он Артёма против меня настраивал, скрепя сердце я тоже мог понять. Бо́льшая часть его обвинений была действительно резонной, и почему-то мне очень хотелось, чтобы Лёха тоже видел, что я изменился и намерен держать своё слово.

Правда, сначала пришлось подождать, пока Самойлов обслужит рыжеволосую девчушку лет семи в ярко-оранжевом купальнике и смешной жёлтой панамке с ушками. Она с таким интересом широко раскрытыми голубыми глазами наблюдала за тем, как внутри аппарата выстреливают из разогретого котла и бьются о стекло воздушные хлопья кукурузы, что я аж сам невольно засмотрелся на процесс приготовления попкорна, вкусно пахнущего разогретой карамелью. Зато Лёху, наверное, уже тошнило от этих ароматов и липкой сахарной ваты, которую ему ещё не раз предстоит накрутить воздушным облаком на палочку, чтобы накормить всех этих маленьких пляжных сладкоежек, а потом в конце дня отскребать от разогретого на солнце прилавка прилипшие капли сахарного сиропа.

- Как он там? - спросил я, когда терпеливо ожидающая любительница сладкой воздушной кукурузы наконец получила свой большой бумажный стакан с горячим лакомством и довольная пошла уминать его к родителям под зонтик.

- Если ты имеешь в виду - не встретил ли он кого-то подостойнее тебя, то, к сожалению, нет.

Ну не скотина ли?! Ещё улыбается. Я тут к нему со всей израненной душой, а он издевается.

Будь обстоятельства другими, я с удовольствием поигрался бы с этим... шутником в занятную перестрелку остроумными словечками. Но я не для того пришёл, чтобы языками мериться, у кого длиннее.

- Я где-то через неделю планирую лететь в Москву. На днях билет куплю.

- Молодец. А от меня ты чего хочешь? Медаль?

Какой же догадливый, блядь. Смотрю, на лбу у него как раз тёмно-синяя бандана широкой полоской повязана. Как по мне, идеальное орудие преступления для того, чтобы придушить говнюка языкатого, а тело можно попкорном под прилавком закидать. Он как раз его достаточно для этого нажарил.

- Ну хотя бы, чтобы перестал ядом плеваться. Слово там напутственное скажи, не знаю...

- А что мне тебе сказать? Ты вроде сам всё понял. Я надеюсь.

- Я хотел извиниться, - быстро произнёс я, пока окончательно не передумал. Потому что если прозвучит ещё хотя бы одна, хоть самая безобидная подъёбка в мой адрес, то я точно перед ним на горло своей гордости в жизни больше не наступлю, даже несмотря на то, что он для меня сделал.

- За что? - Лёха вопросительно приподнял бровь, продолжая изображать бурную деятельность. Скоро уже, по-моему, в прилавке дырку протрёт и на стеклянных витринах аппаратов тоже.

Видимо, я всё же заставил его слегка поволноваться своим внезапным появлением, в особенности темой разговора. Лёха в лице сразу поменялся, как только я об Артёме говорить начал. Напрягся весь, готовый в любую секунду словесно опустить меня до уровня городской канализации.

- За то, что незаслуженно обвинял тебя в своих бедах. Вы с Ксю были правы, я всегда избегал ответственности. И мне было проще переложить вину на кого-то другого, вместо того, чтобы самому отвечать за свои поступки. В том, что Артём уехал, виноват только я. - Оглядевшись по сторонам, нет ли кого постороннего рядом, я на всякий случай заговорил чуть тише. - Просто испугался и думал, наверное, в тот момент только о себе. Сам знаешь, Кубань - это не Москва. Тут для таких, как мы, риск гораздо выше. В лучшем случае травить будут, в худшем - покалечат или вообще убьют с особой жестокостью.

Самойлов отбросил замусоленное полотенце в сторону, упёрся ладонями в прилавок и сердито зыркнул на меня. Я покосился на стопку бумажных стаканов у его правой руки. Как бы они сейчас в меня автоматной очередью не полетели, потому что вид у Лёхи сделался очень уж воинственный.

- А ты думаешь, он сам этого не боится? Но, несмотря на это, был серьёзно настроен поменять свою жизнь ради того, чтобы остаться с тобой. Как думаешь, долго ли вам удалось бы жить вместе и не вызывать подозрений у его родителей, друзей, соседей? А ведь там, в Москве, вся его жизнь. Вся, понимаешь? А ты отсюда уехал, и концы в воду. Поговорили и забыли.

Отвратительное чувство, когда тебя в очередной раз мордой в грязь макают, а в ответ не знаешь, что сказать. Казалось бы, такие элементарные вещи, а я даже с этой стороны и не думал, эгоист хренов.

- Я конченый мудак, - скорбно констатировал я, опустив голову. Пришлось сдвинулся немного в сторону, чтобы пропустить к витрине очередного юного покупателя.

- Хочется верить, что не беспросветный, - подбодрил Самойлов и сосредоточил всё своё внимание на пацанёнке, которого, судя по мокрым плавкам и каплям воды по всему смуглому телу, родители выманили на берег стаканом попкорна. Он даже подводную маску свою не снял, просто сдвинул её на лоб. Стоял, солнечными зайчиками отсвечивал.

Затем ещё трое ребят-подростков подтянулись, выстраиваясь в галдящую очередь. Стало ясно, что наш с Самойловым разговор окончен. Я поправил лямку рюкзака, от тяжести она до боли вреза́лась мне в плечо даже через футболку. Другой рукой взялся за ручку чемодана.

- Ладно, я пойду. Мне ещё на вокзал ехать. Не хочу опоздать и потом на жаре полдня ждать вечерний автобус.

Продолжая лихо орудовать пластмассовой лопаткой, щедро рассыпая по стаканам ароматную хрустящую сладость, Лёха кивнул мне.

- Как будешь там, позвони мне. Может, как-то помогу тебе с Артёмом состыковаться.

Мы последний раз красноречиво переглянулись. При свидетелях особо не поговоришь. Да и сказано уже всё. Особо добавить было нечего, кроме короткого кивка на прощание.

Не знаю, увижу ли я Лёху ещё когда-нибудь, но хотелось бы, чтобы у него тоже всё сложилось хорошо. Хотя с такими мозгами ему гораздо легче по жизни будет. Не то что мне. Сам мучусь, и люди вокруг меня страдают.