Шторм

— Прости. Это я виноват. — Артём был первым, кто нарушил напряжённую тишину между нами, из-за которой, казалось, стены вот-вот пойдут трещинами.

Искоса глянув на него, ссутулившегося и разбитого, я осел на разворошённую кровать и схватился за голову. Чувство было такое, будто мне туда напихали ваты, сквозь толстый слой который я едва мог расслышать слабый голос Артёма. Пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить себя говорить.

— Не начинай только. Оба молодцы. Я ведь чувствовал, что это плохая была идея, но всё равно пошёл за тобой. Вот откуда она, блядь, взялась? Следила, что ли, за нами?

От охватившего меня бессилия хотелось рвать на себе волосы и колошматить кулаками по стенам, останавливало только присутствие Котика. Потерянный, с холодным остекленевшим взглядом, он так и остался стоять, подпирая плечом стену. Складывалось ощущение, будто только благодаря ей, служившей надёжной точкой опоры, Артём всё ещё держался на ногах. Мне самому хотелось удавиться от мысли, что моя судьба теперь в руках девушки, которая ненавидит меня лютой ненавистью. А это значит, снисхождения от Ксю можно не ждать. Уже, наверное, весь женский вагончик смакует сенсационную новость, с наслаждением обсасывая наши с Котиком гейские косточки. А завтра об этом будет говорить весь пляж. О последствиях даже думать не хотелось. Ничего я там не видел хорошего ни для себя, ни для Котика.

— Если Ксюша расскажет, у нас будут очень большие неприятности, — скорбно произнёс он и вдруг засуетился. Метнулся к прикроватной тумбочке за мобильником, щёлкнул кнопкой блокировки и начал судорожно тыкать в экран пальцем. Я напрягся.

— Что ты делаешь?

— Позвоню Ксюше. Попробую ещё раз поговорить с ней.

Мне идея Артёма очень не понравилась, поэтому я поспешил пресечь его бессмысленную, как мне казалось, попытку выпросить у Ксю снисхождения, выхватив у него из рук телефон как раз в тот момент, когда он уже собирался нажать на кнопку вызова.

— Тём, не надо. Во-первых, она сейчас в таком состоянии, что всё равно тебя не услышит, а во-вторых, тут надо подумать сначала, как лучше поступить. Это она из-за меня, так что лучше я сам. Утром подойду к ней. В это время Ксю не пойдёт же всех на уши ставить ради новости о том, что мы педики.

Артём впервые с момента ухода Ксю посмотрел мне в глаза. В глубине дрожащих зрачков промелькнула робкая тень надежды.

— А если всё-таки расскажет?

— Не думаю. — Я положил телефон обратно на тумбочку и с тяжёлым вздохом снова сел на кровать. Артём опустился рядом, упёрся локтями в колени и обессиленно свесил переплетённые пальцы. Теперь мы оба тупо рассматривали неброский золотисто-бежевый узор, едва выделяющийся на светлых обоях. — Я Ксеню не первый день знаю. Она истеричка, конечно, но не дура беспросветная. Должна же понимать, какими могут быть последствия. А вот Самойлов, падла такая, когда ляпал языком своим поганым, явно не понимал, какого хрена творит. Друг твой, который надёжный, блядь.

— Лёшка? — Артём глянул на меня недоумевающе сквозь мокрые пряди взъерошенной чёлки, будто не расслышал, затем решительно мотнул головой и отвернулся. — Нет, он не мог.

— А кто? Александр Сергеевич Пушкин? Он один знал о нас! — вспылил я из-за того, что Котик его так рьяно защищает. Некому больше, кроме Самойлова. Некому. — Если ты, конечно, ещё кому-нибудь не рассказал.

— Ты… — Артём подавился воздухом от возмущения. В потемневших серых глазах, теперь пристально с вызовом смотрящих на меня, полыхнула злость. — Ты что такое несёшь? Я что, по-твоему, такой дурак — ходить направо-налево трепаться?

— Она шла целенаправленно, как будто знала наверняка, Тём! Вопрос — откуда?

— Я не знаю! — выпалил Артём, соскакивая с кровати, и в отчаянии всплеснул руками. — Но это не мог быть он!

— А кто тогда? Кто? — уже почти кричал я, срываясь с места вслед за ним.

Теперь мы, тяжело дыша, стояли друг напротив друга, и никто из нас не собирался отвести прямой враждебный взгляд. Я смотрел на Артёма — обиженного, озлобленного, и мой закипающий мозг категорически отказывался верить в происходящее. Ещё сегодня днём надежно скрытое от посторонних глаз счастье заставляло меня буквально парить высоко в небе, а сейчас я ощущал себя так, будто стремительно и неизбежно срываюсь вниз, всё глубже и глубже проваливаясь в холодную тёмную бездну, и этой бездной сейчас были его глаза, смотрящие на меня с такой отчаянной злостью, что внутри всё обрывалось. Но самое страшное — я не находил в себе сил сделать хоть что-то, чтобы предотвратить это падение.

— Откуда я знаю?

— Ясно. Ладно. — Я махнул рукой и, продолжая поддерживать на бёдрах простынь, которая всё норовила соскользнуть с меня, направился к креслу, где лежали мои вещи и рюкзак. — Мне лучше всего сейчас убраться отсюда от греха подальше. В вагончик вернусь. А тебе хорошо бы завтра вообще не появляться на пляже. Ивановне скажи… не знаю… живот болит, отравился. Что-то придумай, чтобы в номере остаться, а я утром на свежую голову к Ксю подойду. Попробую как-то разрулить.

Артём пустым безучастным взглядом молча наблюдал за тем, как я, освободившись от этой проклятой простыни, рывками надеваю боксеры и натягиваю футболку.

— Тём… я решу. Сделаю всё, чтобы дядька твой не узнал, но сейчас мне на самом деле лучше уйти. Ты ведь сам это прекрасно понимаешь.

Я одним движением до горла застегнул ветровку, накинул лямку рюкзака на плечо, похлопал руками по карманам, отыскивая мобильник и, конечно же, не нашёл. Вспомнил, что после того, как завёл будильник, сунул его под подушку как раз с той стороны, где теперь неподвижным изваянием сидел Котик и, кажется, даже не моргал. Он даже не пытался меня остановить. Так и продолжал больным безжизненным взглядом наблюдать за моими поспешными сборами. Будто окаменевший, он даже не шелохнулся, когда я оказался с ним рядом и шарил под подушкой в поисках телефона.

— Я тебя завтра наберу, сразу как только с Ксеней поговорю, а сейчас попробуй поспать, хорошо?

Артём кивнул, подтянул колени к груди и обнял их. На меня не смотрел даже тогда, когда я тихонько присел рядом на край кровати, стиснул пальцами выглядывающий из-под широкого махрового рукава халата острый локоть и сдвинул с глаз прилипшую ко лбу влажную чёлку. Сжался весь от моего прикосновения, будто я был горящей свечой

— Котик, ради бога… Мне самому застрелиться хочется. Но давай раньше времени не будем кипишевать. Я уверен, что всё обойдется.

Я провёл пальцами по гладкой, только что идеально выбритой щеке и подцепил вверх упрямый подбородок, вынуждая Артёма поднять на меня глаза.  

— Всё будет нормально, слышишь? Мне только нужно с Ксю поговорить и узнать, откуда ноги растут.

— Всё хорошо, Лёва. Ты иди. Тебе в самом деле сейчас лучше здесь не находиться, а я спать лягу. Устал очень.

Артём впервые не провожал меня до двери. Остался в постели, когда я уходил. На данный момент мне было достаточно того, что мы с Котиком хотя бы не поссорились. Нам сейчас жизненно необходимо держаться вместе, пока всё не утрясётся. Как только я оказался в прихожей, то снова истерично засуетился, воюя со шнурками на кроссовках, которые отказывались покоряться моим дрожащим рукам. Я уже вовсю предвкушал встречу с Самойловым. Эта падла крашеная всё мне расскажет, в мельчайших подробностях, не то я за себя не отвечаю.

На улицу через весь отель крался словно вор — бесшумно, надвинув на лицо край капюшона, всё время озираясь по сторонам. Свободно смог вздохнуть только тогда, когда оказался на улице в объятиях зябкой дождливой ночи, и сразу же поспешил скрыться в тени тревожно шумящих деревьев. Не на шутку разыгравшийся штормовой ветер безжалостно гнул и трепал ветви, бросал мне под ноги кружащуюся в воздушном вихре сорванную листву, а мелкий моросящий дождь неприятно холодил лицо и руку, которой я всю дорогу старался удержать то и дело слетающий с головы капюшон. В кроссовках хлюпала и при каждом шаге просачивалась между пальцами мерзкая ледяная жижа, потому что я почти сразу же умудрился врюхаться в лужу. К чёрту теперь осторожность. Я шлёпал прямо по лужам и даже капюшон больше не держал. Прибавил шаг, стремительно приближаясь к белым мраморным ступеням, что вели на пустынный пляж.

Море бушевало с неистовой силой. Сильные, бегущие друг за другом валы с рёвом вздымались вверх и с диким грохотом падали обратно. Будто по волшебству, белые гребни волн выплывали из темноты, пенились, шипели зло, с тревожным скрежетом утягивая за собой гальку в пучину чёрной воды. Ночью это зрелище всегда было более захватывающим, чем днём, и сейчас оно будто вторило моему душевному состоянию. Я был в бешенстве, сходил с ума от мысли, что больше не контролирую ситуацию, и, крепко стискивая зубы, учащённо дышал через раздутые ноздри. Промокшая насквозь ветровка и джинсы прилипали к телу, заставляя вздрагивать при очередном порыве ветра, бросающего мне в лицо холодные крупные капли всё усиливающегося дождя. В горле будто ком битого стекла стоял, а в груди давило так, что каждый резкий вздох застревал в лёгких. Настолько злым и одновременно беспомощным я себя никогда ещё не чувствовал.

Оказавшись под дверями вагончика весь мокрый и злой как чёрт, преисполненный жаждой мести, я осторожно провернул ручку и тихонько, чтобы сильно не скрипела, потянул дверь на себя. Я старался вести себя очень тихо, чтобы не разбудить ребят. Мне совсем не нужны лишние свидетели, когда я эту гниду душить подушкой буду до тех пор, пока богу душу не отдаст.