Глава 44

ни любви,
ни тоски,
ни гнева.
под холодный секундный бег,
лёжа молча, смотрю на небо.
небо нежно зовёт к себе.

Некто Он©

Половина третьего ночи. Том не знал ни этого, ни куда идёт. Лёгкая, не предназначенная для зимних прогулок курточка не грела, он кутался в неё, как когда-то в тонкий плащ, но в этот раз не бежал. Впервые в жизни, познав горечь очередного предательства, он не убежал сломя голову и распадаясь на куски от сердечной боли, а спокойно ушёл, не обернувшись, не давя в себе желание это сделать, не обронив ни единой слезы.

Не хотелось ни плакать, ни выть, ни клясть небо и себя, никудышного, во всё и всем верящего глупца. Не было ни злости, ни обиды на Оскара, бывшего его единственным и последним оплотом поддержки в этом мире, островком надежды и так низко предавшим его. Даже горько не было.

Дыру в груди он затыкал – и ведь заткнул Оскаром, его нестабильным, но всё же небезразличным отношением, пониманием, что тот сам ударит и оскорбит, но и другим, и самой жизни в обиду не даст, не бросит, потому что не позволил пропасть, его теплом, если позволить себе в него поверить и открыться ему. Он позволил, он открылся, он не боялся. Но настоящая ночь выдрала это с корнем, потянув за собой и родные ткани, и дыра расползалась с каждым шагом прочь от клуба, в темноту и неизвестность, пока не сровнялась размерами с грудной клеткой и не переросла её. Дыра – есть пустота, а пустота не болит, пустоте всё равно.

Поступку Шулеймана не было оправдания, ведь он знал всё-всё, он понимал, и с любым другим человеком, не перенёсшим столько боли и ужаса, всё равно нельзя так поступать, но оправдание и не нужно было искать. Этот поступок не являлся ни предательством, ни злом, он был отражением его отношения, всего лишь правдой. И Оскар никак не виноват в том, что Том не понял этого раньше, надумал себе что-то. Оскар ему не друг и не враг, он ему – хозяин. И на правах хозяина он распоряжался им, своей наделённой даром речи [жаль, что обделённой разумом] вещью. Щелкунчиком, потому что такой же несуразный, уродливый и годящийся только для одного.

Не больно. Не горько. Не тоскливо. Пусто. В груди вакуум, в котором дёргается-барахтается сердце и тонет в стылом холоде.

Том в опустошенном отречении смотрел себе под ноги и брёл без цели, брёл куда-то. Думал о жизни, о прошлом, о вечеринке в честь Дня Всех Святых, положившей начало слому его жизни, и о том, что было после. Без чувств, боли и страха, верно, впервые, не считая моментов, когда в центре был обколот выключающим эмоции препаратом. Просто думал, прокручивал в голове, как рваную киноплёнку, как это обычно бывает перед концом. Но это не конец, жизнь продолжится и продолжается, хочет он того или нет.

Вспоминал папу-Феликса и ни за что его не винил. С удовольствием бы вернулся в прошлое и никуда не пошёл, навсегда остался с ним и не узнал боли и правды, в которой не нашлось смысла, только ещё одна боль – горькая, выевшая. Он так и не понял, что вечно так продолжаться не могло бы, рано или поздно Феликса бы не стало, и он всё равно остался один в этой жизни, к которой приспособлен так же, как слепой, едва появившийся на свет котёнок.

Но уже никогда не узнать, что бы было, если бы он не мечтал и не рвался куда-то, не ведая, что в прекрасном абстрактном «там» он не нужен. Прошлое не воротить, не переиграть, не забыть. И снова – жизнь продолжается, несмотря на всё это, сердце продолжает гонять кровь, и пальцы зябнут в карманах, значит, живой, всё же чувствует. Чёртово сердце, глупое и бездарное, живучее, как у кота с его пресловутыми девятью жизнями. Чёртова жизнь, в которой ему нет места, но которая не отпускает, жадно зажав в объятиях, словно любимую игрушку.

Виноваты безрассудно желающие свободы крылья, немного цвет глаз и прочее, прочее. Бесконечен список того, что стало толчком в очередную беду. А сейчас они, крылья, поломанные и безжизненные, болтались за спиной, и их трепал ветер.

Ноги устали от размеренного движения без смысла. Весь устал, и в этом вся суть. Том остановился на мосту, облокотился на перила. В глубочайшей бездумной задумчивости, которая есть почти транс, опустил глаза к чёрной, дрожащей рябью от неровного слабого ветра воде.

Он устал быть потехой и страхом, устал от собственного страха, с другой стороны от которого играла такую же злую шутку наивность. Устал верить и обжигаться, бояться всех и всё равно доверять первому встречному. Устал что-то пытаться, потому что всё равно каждый раз всё не так, всё не то. Он устал жить. Устал быть.

Действия Оскара, говорящие красноречивее любых слов, стали последней каплей в чаше терпения и вместилище жизненных разочарований. Но когда она переполнилась, не прогремел взрыв, прозвучал лишь тихий хлопок сорвавшихся вниз и разбившихся иллюзий, и на месте неё воцарилось ничего.

Осталось одно желание: идти подальше, до тех пор, пока не упадёшь, до тех пор, пока не придёшь туда, где будет правильно. Но сейчас и этого желания не стало. Осталось ничего.

Ничего. Пустота с горьким привкусом разочарования. Это самый отвратительный в мире вкус, худшее из состояний – когда уже всё равно.

И паршивее всего было от понимания, что побродит, помучается и всё равно вернётся с поджатым хвостом. И всё равно сделает, что велят, неважно, насколько это будет отвратительно. Потому что у него нет другого выбора, ему элементарно некуда больше идти. Пусть вокруг не снежная Финляндия, но ему нужен дом, он не умеет выживать.

Надышаться бы чёрной водой, уйти на дно, и пусть она надёжно укроет от всего. Но точно знал, что не сделает этого, не нырнёт. Потому что даже это у него не получается. И потому что слабак, боится боли и холода. А на дворе зима, вода ледяная, она вопьётся тысячей игл.

«Слабак» - отозвалось в голове вместе с гулким ударом сердца.

И из-под него поднялась, затапливая жаром, волна беспомощной ярости. Немеющие пальцы крючковато сжались на холодных перилах. Влажный, студящий воздух толчком ворвался в лёгкие.

- Слабак! – закричал Том и со всей силы оттолкнулся от перил, по инерции быстро переступая назад.

По боковому зрению ударил яркий свет. Том резко повернул голову и кроме него ничего не увидел. Запоздалый визг тормозов. Он не почувствовал боли, только очень сильный удар.

Водитель закрыла ладонями рот, в шоке и ужасе смотря на неподвижное тело, отлетевшее на семь метров вперёд. Она видела его на обочине, но не ожидала, что он вдруг выскочит на проезжую часть. Не успела нормально затормозить. И мокрое покрытие не оставило шансов.

Боли всё ещё не было. Том лежал на спине, остекленевшим взглядом широко распахнутых глаз вперившись в чёрное небо с россыпью мелких, дрожащих звёзд. Небо плыло, но не так, как это бывает, когда кружится голова. Оно словно сворачивалось в туннель и затягивало, звало. Во всём теле небывалая лёгкость, будто и нет никакого тела.

Женщина выскочила из автомобиля, делала шаг то к нему, то обратно, хваталась за голову. Подбежала и встала на колени, склонившись над ним. От эмоций побила по щекам.

- Ты живой? Живой?! Господи...

Потом только проверила пульс.

- Живой...

Том отпихнул её назойливые руки, перевернулся, медленно поднялся, опираясь на асфальт.

- Не вставай! Тебе нельзя двигаться! Вдруг!...

Том её не слушал и не слышал. Сделал шаг, два. Ноги переплетались, словно из них исчезли все кости. Удар расколол пустоту пополам и вывел на новый уровень. В ушах звенело беззвучие. Шок дезориентировал, выбросил из реальности, выключил чувства и способность думать, остались только двигательные рефлексы. И потому он шёл, пытался идти. Пошатнулся и упал бы, если бы женщина не успела подскочить и подхватить, подставив себя, хрупкую, как опору.

- Аккуратнее, - ласково и одновременно испуганно говорила она. – Пойдём, я отвезу тебя в больницу.

- Я никуда не поеду, - Том слабо дёрнулся из её рук, но ноги перестали слушаться – не уйти. Практически повис на её плече.

Женщина довела его до машины, усадила на заднее сиденье, а сама вернулась за руль. Том сфокусировал взгляд на поплывших звёздах и фонарях за окном, слившихся в одно размазанное пятно.

Шоковая анестезия частично отпускала. Закружилась голова, всё невыносимее и невыносимее. Он закрыл глаза и безвольно припал к дверце. Потерял сознание.