Глава 23
Пусть судьба ведет меня кругами.
Треснул пополам философский камень.
Но отчаянно к огню стремится
Хрупкий мотылек – самоубийца.
Би-2, Философский камень©
Несмотря на то, что начал не сразу, от своей идеи Том не отказался, из кожи вон лез и прыгал на три метра выше собственной головы, чем поначалу напугал маму. Он постоянно улыбался, в один миг стал невероятно общительным, забыв про стеснение и неловкость, загнав их, дрожащие, поглубже в грудь. Рвался всем помогать и что-то делать, готовил, гулял с Фрекки, практически освободив от этой обязанности всех остальных, даже устроил генеральную уборку, чего никогда раньше никто в семье не делал в одиночку.
И само самозабвенно Том пытался исправиться перед сёстрами, сгладить дурное [слабо сказано] впечатление о себе и показать – я хороший, я нормальный и полезный, со мной весело!
Сложнее всего было с Минтту. Ведь дети просты – они не будут из приличия общаться с тем, кто им не нравится. А после того, что Том закатил, неудивительно, что она не хотела находиться рядом с ним. Том бегал за ней, как обычно младшие бегают за старшими, ходил хвостиком и в конце концов добился шанса. Он играл с сестрёнкой с радостью и непонятным щемящим чувством на сердце, потому что в детстве так и не познал, как это – играть с другими детьми, а теперь – наконец-то. Ему и самому нравилось. И пусть будут куклы, неважно, они забавные.
Наконец-то всё складывалось хорошо и шло на улучшение. И только по ночам Том спал всё хуже. А вечерами, в десять раз усерднее прежнего засиживаясь над изучением языка, который оказался тем сложнее, чем больше углублялся, мучился от головной боли. Он по-прежнему быстро уставал и легко отвлекался, и только силой удерживал себя за столом. Том растирал до красноты уставшие глаза, стукался лбом об учебник, словно так, напрямую, в голову можно было запихнуть больше знаний и сделать это быстрее. И пару раз засыпал прямо так, среди книг и тетрадей. Потом просыпался от неудобства позы или от того, что кто-то зашёл, улыбался, говорил: «Посижу ещё немного». И уже с окончательно не соображающей головой продолжал бессмысленно себя истязать. Раз слово, два слово, правило, вроде бы запомнил, а в голове – каша кашей. Но учиться и не может быть просто, он слышал, это помогало выдавать свои муки за благо.
А когда никто не видит, Том обессилено падал на кровать и лежал, бездумно, опустошённо смотря в стену. Он не признавался себе в этом, но на самом деле не изменился ни наутро после той истерики, ни через неделю – он всего лишь претворялся лучшей версией себя, искренне веря, что так и есть, что его усилия меняют реальность. И игра эта, тяжеленная маска с негаснущей улыбкой, изматывала невероятно, настолько, что не было сил даже переодеться перед сном и лечь нормально, а не поперёк кровати, как рухнул сразу. Игра в того, кто может, кто не боится, кто двигается вперёд, а не падает на колени, кто способнее и лучше. И этот идеальный кто-то очень кое-кого напоминал.
Но Тому было невдомёк, что он, по сути, пытается быть Джерри. Всё, что Том знал о нём, это то, что тот правша и играет на пианино, и то запамятовал эти факты за невостребованностью. И никто не знал, каков же по поведению Джерри, Ян этого не объяснил, по определённым причинам полагая, что это бессмысленно. Из проштудированной заумной психиатрической теории Хенриикка вынесла только одно – альтер-личности всегда отличаются между собой и от истинной личности. Потому от внезапных изменений в Томе ей было не по себе, но, с другой стороны, и весомых доказательств беды не было.
И улыбки Тома были в разы бездарнее тех, что когда-то выдавал Джерри. Но Том не замечал собственной фальши в искажающем реальность пузыре своей истовой веры. Он всегда умел верить и надеяться.
Две недели жизни по-новому были равносильны целой настоящей жизни.
Видя, что погода в доме налаживается, Кими посоветовался с родителями и остался на выходные. Узнав об этом, Том буквально уговорил его, что они непременно должны спать вместе, и никаких диванов. Кими сперва скептически отнёсся к его предложению, но согласился: Том же так горел уверенностью, даже за руку его схватил.
После разговора с братом Том остался в одиночестве сидеть на диване. В нём словно параллельно существовали две личности: надуманная, притянутая за уши и настоящая, задавленная. У фальшивой всё было хорошо, она добивалась своего, а настоящая слышала гулкий стук сердца и ощущала жжение в ладони от прикосновения к чужой коже.
Вечером Том и Кими легли в одну постель, старший погасил свет, погрузив комнату во мрак.
- Спокойной ночи, - пожелал он.
- Спокойной ночи, - ответил Том и отвернулся от него на правый бок.
Он надеялся заснуть поскорее, устал же, постоянно уставал, но снова не получалось. Закрывал глаза и снова открывал, идя на поводу неведомого порыва бессмысленной необходимости, подгибал ноги и вытягивал.
Темнота и тишина не убаюкивали. Они лишь изматывали ещё больше, были пыльными, несмотря на то, что на днях сам же устранил всю пыль в спальне, даже на шкафу протёр. Наверное, снова налетела.
В темноте спать хотелось сильнее прежнего, глаза слипались, и не моглось. Уже не первую ночь. Это походило на пытку организмом самого себя.
Дыхание за спиной было бесшумным. И вообще ничего не было слышно, идеальная умиротворённая тишина, в которой медленно съезжала крыша от невозможности забыться ночным отдыхом.
До этого дня спать не получалось, потому что в одиночестве в темноте было иной раз совсем невыносимо, а свет не оставлял включенным, чтобы не поддаваться слабости, и чтобы никто этого не увидел. Свет, пробивающийся в дверные щели, виделся подтверждением того, что ничего он на самом деле не может. А сейчас не получалось без причин, просто так.
Голова была тяжёлой, веки тоже, а внутренний тумблер всё равно не переключался. Том попытался расслышать дыхание Кими и, вздохнув, закрыл глаза, давая себе мысленные установки: «Спи, спи. Я же хочу спать...».
Темнота и тишина. Как в погребе [или подвале]. Но когда Кими перевернулся во сне, за спиной хотя бы появилось тихое сопение.
Ещё один вздох. Ещё одна попытка закрыть глаза и надежда заснуть. Но совсем скоро и от сопения рядом стало не по себе. Из темноты закрытых век начали выползать воспоминания-картинки – как Кими целует «друга», как признаётся в том, что предпочитает парней...
И воображение абсурдно нарисовало его руки на его, Тома, теле. Что ему стоит что-то сделать? Между ними расстояние полметра. От этого волоски на теле вставали дыбом.
Том гулко сглотнул, стиснул зубы и зажмурился.
«Это всё бред. Кими мой брат и в жизни меня не тронет. И не имеет никакого значения, какая у него ориентация. Меня это никогда не коснётся. Никогда... Пусть... любит, кого хочет. Никогда...».
Мантра помогла всего на пару секунд. В пику себе, нанося удар по и так шаткому чувству защищенности, Том сел и решительно стянул штаны и водолазку, побросав их на пол. Не так уж он и боится.
Раздевшись, Том снова залез под одеяло, но лёг на другой бок. Кими тоже спал на боку, тем самым они оказались лицом друг к другу. На расстоянии полуметра. Почти голые.
Том сам не заметил, как сильно зажевал губу, беспокойно бегая взглядом по лицу брата. Пульс бил по артериям. Кими рядом. Очень-очень рядом. И темно.
И снова назло своему страху Том протянул руку, но так и не прикоснулся. В данную минуту это было сильнее него – и нервы дрожали под кожей – но себе он сумел объяснить это тем, что не хочет случайно разбудить брата, потому лучше его не трогать.
Том опять отвернулся, отодвинулся немного. Голова так и не спешила отключаться, но захватила дремота, погрузив в состояние «на грани сна и яви», и в этот омут утекли и мысли.
Но в омут почти мучительной усталости ворвалось прикосновение к спине – вдоль позвоночника повыше кромки трусов и вверх. Глаза распахнулись, и перехватило дыхание. Через пару секунд Том с опаской обернулся к Кими – тот продолжал мирно спать.
Помешательство какое-то, галлюцинации.
«Мне просто показалось, - попытался убедить себя Том. – Так бывает, когда почти заснул».
Он вернулся в прежнюю позу и обнял себя за плечи, перекрестив руки на груди – над перепуганным сердцем. Вновь закрыл глаза, пытаясь вернуться в разбитую вдребезги дремоту.
Но через неопределённое время всё повторилось и куда страшнее. Ужасающее прикосновение к ягодицам продлилось несколько бесконечных мгновений, разодрав нервы.
Том подскочил, с гримасой испуга и вставших в горле слёз смотря на брата. По-прежнему спит. Но он же не сумасшедший, ему же не привиделось?! И было не до анализа.
- Не трогай меня, пожалуйста... - Том хотел сказать нормально, но получилось пискляво и жалко.
Кими приоткрыл один глаз, затем и второй, сонно смотря на него, пытаясь понять, показалось или нет, что тот что-то говорил. Вид Тома говорил о том, что не показалось.
- Что? – переспросил старший парень.
- Кими, не трогай меня. Прошу.
- Том, я тебя не трогал.
- Трогал.
- Может быть, я тебя во сне случайно задел, - не стал спорить Кими. – Извини, если так, я довольно беспокойно сплю.
- Нет, не во сне, - увереннее, но всё равно с тонкой дрожью в голосе настаивал на своей правоте Том, помотал головой. – Ты трогал меня. Ты...
Попу припекло, потому что именно о ней была мысль. Но как сказать о том, за что он его трогал? Том не мог сказать, прям физически не мог. Прикусив губу, он опустил глаза и тише проговорил:
- Не трогай меня так, не надо... Мне неприятно.
Выражение лица Кими стало совсем серьёзным. Выслушав Тома, он сказал:
- Давай я пойду в гостиную? – не дожидаясь ответа, выбрался из-под одеяла.
Том спохватился:
- Зачем в гостиную? Не надо.
- Том, очевидно, что тебе со мной неспокойно. Не нужно себя насиловать, я всё понимаю. И я нормально посплю и на диване.
Кими всё-таки ушёл, а Том остался сидеть на пятках, смотря на закрытую дверь. Заснуть и даже задремать не получалось, слишком уж задело нервы. Одиночество ощущалось чудовищем, и темнота раззявила пасть, готовая поглотить.
Выбравшись из постели, Том быстро оделся и спустился на первый этаж. Минут пять стоял, смотря на спящего брата, постепенно обречённо признаваясь себе – чтобы лечь с ним и диван слишком узкий, и это просто невозможно. Сейчас он просто не может. Может быть, завтра.
Но собственная спальня, когда вернулся, тоже не показалась приветливой и уютной. Словно в дальнем углу сидела беспощадная кровожадная беда и ждала, когда он закроет дверь, чтобы накинуться и растерзать в клочья, измучить до невыносимости, чтобы сам уже не хотел жить.
Том напряжённо смотрел в темноту и физически не мог заставить себя закрыть дверь. На уровне предсознания чувствовал, что не вынесет и сорвётся.
Ему нужен был кто-то, кто подарит уверенность, что всё это никакой не кошмар, а самая обычная ночь, и эта необходимость звенела в нервах. Он спускался вниз и поднимался, спускался и поднимался, ища спасение, покой и выход.
Ему нужен кто-то, иначе страх прорвёт все дамбы и крыша съедет.
Том остановился посреди второго этажа, в смятении смотря во все стороны утопающего в темноте коридора, на двери спален. Как же хотелось бы заставить себя вернуться в свою комнату, но не моглось, ноги парализовывало от одной мысли.
Бежать к родителям во страхе среди ночи было стыдно. Том пошёл к сёстрам, как раз сегодня Минтту ночевала у подружки, у них там был девичник. Но, оценив размеры её кровати, Том лёг к Оили. Свернулся калачиком на краю постели, не посягая на её одеяло. И наконец-то, ощущая рядом другого, родного и безопасного, человека, спокойно заснул.