Глава 2
Открылась тяжёлая дверь с маленьким окошечком, закрывающимся заслонкой снаружи, и в палату зашёл лечащий врач Тома – месье Кросс – мужчина тридцати пяти лет с вечно задумчивым взглядом, который будто бы всегда был где-то не здесь и, казалось, не слушал, что Том ему говорит. На самом деле это было не так, хотя у него и была весомая причина для такого халатного поведения. Так сложилось, что на следующий день после того, как ему поручили лечение Тома, доктор узнал о том, что его жена ждёт ребёнка. Долгожданный и заведомо дико любимый первенец, которого они не могли зачать долгие семь лет, сын, от мыслей и заботы о котором отвлекал чужой-ничей сын. Но месье Кросс старался разделять работу и свою жизнь вне стен больницы, отдавая себя отчёт, что Том не виноват в том, что просто появился не в то время.
Том сел, как бы безмолвно приветствуя доктора, но закрылся коленями и обнял их, когда тот взял у стены сиротливый стул и сел в паре метров от кровати.
- Привет, Том, - первым поздоровался мужчина. У него был очень приятный голос, бархатный, ему бы колыбельные разучивать, а не это всё.
- Здравствуйте, - чуть кивнул Том.
- Как ты себя чувствуешь?
- Нормально.
- Как тебе спалось сегодня?
- Нормально.
- Нормально – очень растяжимое понятие, конкретизируй, пожалуйста. Что оно значит для тебя?
Нормально – это никак, так думал Том в настоящий момент, так ощущал. Но что-то ему подсказывало, что такой ответ не порадует доктора и повлечёт за собой тьму дополнительных расспросов, а то и укол какой-нибудь, чтобы «никак» ушло. В этих стенах он действительно многому научился, перестал всегда отвечать честно, как есть, с детской искренностью и непосредственностью. Он учился думать о последствиях.
- Нормально – это не плохо, - ответил он то, что казалось наиболее нейтральным вариантом, и что во многом на самом деле было правдой. Никак – это ведь не плохо, значит, и его «нормально» – не плохо.
- Но и не хорошо? – уточнил доктор, ненавязчиво попытавшись заглянуть в глаза.
Том с долей удивления посмотрел на него, подумал секунду и пожал плечами:
- Да, не хорошо.
- А что мешает тому, чтобы стало хорошо?
Том промолчал, потому что ответ на этот вопрос даже самому себе не мог дать, а придумывать что-то, нагло врать всё-таки не хотелось.
- Том, тебя что-то тревожит? – подождав достаточно, снова вопросил доктор.
На секунду захотелось вывалить всё то, что было в голове и на душе, вскрыть сосущий вакуум, засевший в груди; язык обожгло тысячей слов. Но Том этого не сделал. Это был ещё один урок, который он усвоил здесь – иногда лучше промолчать – когда от твоих слов всё равно не станет лучше. Ему обучили медсёстры, которые в ответ на честные порывы вгоняли под кожу иглы шприцов.
- Меня ничего не тревожит. – Том опустил взгляд, спрятав глаза под ресницами, и подпёр кулаком щёку. А в груди завилось, тоскливо заскулило.
- Уверен? Пожалуйста, будь со мной честен.
Том сложил обе руки на коленях и взглянул на доктора. Помедлив немного, он ответил:
- У меня всё хорошо, честно.
- Уже хорошо? – не пропустил расхождение в его словах месье Кросс.
Том замялся и почесал левый висок противоположной рукой, на несколько мгновений пряча лицо за ладонью, неосознанно пытаясь прикрыть свою растерянность, становясь тем, кем и являлся на самом деле – обычным потерянным ребёнком, который только учится выживать в суровом мире, пусть даже искусственном, больничном.
- Хорошо, в смысле, что ничего не тревожит, - не очень уверенно и убедительно ответил он, так и смотря в сторону.
Доктор тихо вздохнул и покачал головой. Ему хотелось помочь этому взрослому, по сути, парню с глазами невинного мальчика, полными бесконечной грусти, не зря же он тратил время. Но трудно помочь тому, кто в твоём присутствии сворачивается ёжиком.
- Хорошо, Том, пусть будет по-твоему, - решил пойти другим путём эскулап. – Расскажи, пожалуйста, что тебе сегодня снилось.
Том неопределённо пожал плечами, он правда не помнил, что видел во сне, после пробуждения в голове остались лишь обрывчатые размытые картинки.
- Ты не хочешь сейчас разговаривать? – предположил мужчина.
- Я не против. Но мне нечего рассказать.
Доктор покивал и, встав, плавным движением указал в сторону окна:
- Подойди, пожалуйста, к окну.
Немного сомневаясь, потому что не понимал, зачем это, Том поднялся и исполнил просьбу, выглянул на улицу; толстое стекло немного искажало картинку за окном.
- Что ты видишь? – продолжил доктор. – Опиши, пожалуйста.
- Я вижу... - Том замялся, сфокусировав взгляд на стекле, а не виде за ним, отчего глаза сошлись к переносице, - стекло. Окно. - Он снова взял паузу, рассматривая достаточно скудную картину по ту сторону окна. – Я вижу дерево, траву, забор. И кто-то ходит во дворе.
Доктор Кросс задумчиво кивал на каждое его слово и по одному шагу подходил ближе.
- Это женщина или мужчина? – спросил он.
Том нахмурился, разглядывая фигуру в белой одежде.
- Это женщина.
- Она ближе по возрасту к тебе или ко мне?
- Мне кажется...
Том оборвался на полуслове, потому что буквально загривком почувствовал, что мужчина встал у него за спиной. Пугливо обернувшись через плечо и убедившись в том, что не ошибся, он тотчас развернулся к нему лицом и отступил назад, насколько позволяла стена, обнял себя за плечи.
Вдруг стало необъяснимо страшно и оттого холодно внутри. Будто взяло предчувствие, что не просто так доктор подошёл к нему, ведь он никогда раньше так не делал. Том метнулся напряженным, беспокойным взглядом к двери и вернул его к врачу.
- Том, тебя пугает моя близость?
- Она мне неприятна, - как очнувшись, передёрнул плечами парень и быстро вернулся на кровать, сложил ноги по-турецки.
- Расскажешь, почему?
Доктор Кросс прекрасно понимал, что должно являться причиной нервной реакции Тома, и что в его компетенцию не входит игра в его личного психотерапевта, как и ведение простых разговоров по душам. Но он хотел ухватиться хотя бы за что-то, чтобы разговор продолжился и прекратил всякий раз выходить в ноль.
Том глянул на него исподлобья, затем отвернул лицо и бесцветно, с затаенным напряжением ответил:
- Просто так. Мне не нравится, когда ко мне близко подходят мужчины. Это ведь нормально? – в последнем предложении скользнула тень желания убедить, и он снова посмотрел на доктора.
- Люди никогда не боятся близости просто так, - спокойно, удерживая голос на мягких нотах, парировал мужчина.
- Я не боюсь, - стоял на своём Том, на секунду даже поверил в то, что говорит.
- То есть, если я сейчас сяду рядом с тобой, ты не испытаешь страха?
- Вы ведь не сделаете этого? – Том недоверчиво нахмурился, тем не менее, с неуверенной уверенностью смотря на врача. Он успел понять, что доктор Кросс хороший, что он не станет его мучить.
- Нет, не сделаю, - качнул головой доктор. – Но речь не обо мне и моих действиях. Скажи, что бы ты почувствовал, если бы я всё-таки сделал это?
- Мне бы это не понравилось, я же уже говорил. Мне не нравится, когда нарушают моё личное пространство.
- Ты можешь обозначить своё личное пространство? Сколько это метров? Сантиметров?
Том огляделся, мысленно обводя вокруг себя круг, пытаясь представить, насколько он должен быть широк, чтобы он мог чувствовать себя в безопасности.
- Два метра.
- Два метра, - кивнув, повторил за ним эскулап. – А если я подойду ближе, допустим, сяду рядом, как сказал, что ты сделаешь?
- Я отойду.
- И всё?
А ведь правда – и всё, сделать что-то большее не представлялось возможным. Трудно уйти от раздражителя, убежать, когда ты заперт в четырёх стенах. Том чуть кивнул:
- Да.
Доктор помолчал какое-то время, напрасно ожидая, что Том ещё что-то скажет, может быть, спросит, хоть он и не делал этого никогда, и, вздохнув, произнёс:
- Том, я подумываю отменить для тебя приём лекарств. Как считаешь, ты готов к этому?
На секунду внутри что-то взвилось, напряглось в непонятном негодовании, ударило из сердца в грудину. Вопрос доктора вызвал ощущение дежа-вю, напомнив о том, как Оскар спрашивал его о том же самом, запутывая в сети выгодной для себя сделки. А он, Том, наивная душа, согласился с тем, что готов к выписке, потому что желал её, потому что действительно верил, что здоров.
Вот только чистейшая вера и надежда не спасли. Он был не готов. Иначе бы не произошло всего того, что снова привело его в больничные стены.
- Вам виднее, - по возможности безразлично, но с оттенком угрюмости ответил Том и лёг на бок. Очень хотелось отвернуться, чтобы показать, что не хочет продолжать этот бессмысленный для него разговор.
- Я не могу заглянуть тебе в голову. Поэтому мне важно знать и твоё самоощущение. Если ты готов отказаться от таблеток, если ты хочешь этого, мы попробуем воплотить это в жизнь.
- Вы доктор, решайте сами.
- Тебе всё равно? – предположил месье Кросс, изо всех сил стараясь вывести Тома хотя бы на какой-то значимый ответ. – Или, может быть, ты опасаешься, что можешь не справиться со своим состоянием без лекарств? Скажи, что ты думаешь по поводу моего предложения?
- Ничего я не думаю. Не надо мне ничего предлагать.
Том всё же отвернулся, хоть это и было некрасиво, подложил руку под голову. Врач сказал:
- Если ты не будешь ничего со мной обсуждать, мне будет сложно понять, что ты готов к выписке, и я не смогу принять это решение.
- Мне это уже говорили, - ответил Том, подразумевая докторов центра, которые так много пели о том, что он должен содействовать им в собственном лечении. – И всё равно выписали. И вы выпишете, если захотите.
- Том, ты не хочешь, чтобы тебя выписали?
Парень промолчал. Доктор добавил:
- Или хочешь?
Том отодвинулся чуточку дальше, что было красноречивее и жалостнее любых слов. Его движение, его поза говорили: «Оставьте меня в покое. Ничего я не знаю, ничего не думаю, ничего не хочу».
А за этим безразличием к собственной судьбе следовала трясина безвозвратной апатии под названием: «Оставьте меня умирать».
Доктор всё больше убеждался в предположении, что Том просто не хочет выходить из больницы, потому что ему некуда идти или по другой причине, потому и ведёт себя так. И надо было бы пояснить для него, что никто его не выгонит на улицу, даже если он будет абсолютно здоров. Но язык не поворачивался сказать совсем молодому парню, которому через месяц исполнится всего девятнадцать лет, что он может оставаться здесь навсегда.
Разве это может быть чьей-то мечтой? Это страшнейшая мука – жить и умереть в больничных стенах, так и не увидев больше настоящей жизни.
Ведь даже самые безнадёжные пациенты возвращались в реальный мир, их кто-то ждал там, забирал, пусть даже потом возвращал обратно, потому что жить рядом с теми, кто болен душой, подчас невозможно или попросту опасно.
Исключением служили тотально одинокие пациенты – те, от кого по причине болезни отказались близкие и родные или у кого вовсе никого не было в этом мире.
Грустно было осознавать, что этот мальчик принадлежит к данной категории, ко второму её пункту. У него ведь глаза ребёнка, переломанное тело и забитая душа.
Больной, никому не нужный мальчик. Очень жаль.
Том почувствовал взгляд, скользнувший по изгибу спины, и через десять секунд закрылась дверь.
Оставшись в привычном одиночестве, он приставил стул к окну, положил руки на подоконник, а на них опустил голову. На улице собирался дождь.
«А что будет, если меня действительно выпишут?».
Том больше не видел для себя светлого будущего, не верил в него с отчаянным огнём в сердце, не надеялся. Он вообще не представлял, что может быть потом, не видел ни единого варианта будущего. Он снова завис в невесомости, где-то за обочиной мира, который его не принял, потому что он не умел в нём жить.
Его место – больница. Его удел – существование и таблетки из рук дежурной медсестры.
Том упёрся лбом в сложенные руки и закрыл глаза. Слёз уже давно не осталось [опять же, помогали таблетки]. Было просто пусто. И невыносимо тоскливо в той глубине души, куда компоненты лекарств не проникали.
Душа ведь по-прежнему хотела жить, сиять, но уже не смела заикаться об этом, и потому в груди было глухо.