Глава 31
глажу шрамы потерь на сгибе
бледной кисти, когда болят.
одиночество - есть погибель.
а погибель -
отсчёт с нуля.
Некто Он©
Том проснулся в неопределённое время. За незашторенным окном было светло, бело, но пасмурно. Голова была чугунной, тело ломило и неосознанно хотелось кашлять, хоть позывов таковых не возникало. Выбравшись из постели, он сбросил на пол оставшийся тапок, в котором так и проспал всю ночь, и вышел из комнаты, всё на том же автомате пошёл вперёд по коридорам.
Ноги по старой памяти принесли на кухню, где он впервые встал к плите, где мыл полы, просиживал часы и мечтал. Сейчас уже не вспомнить, о чём, но мечтал же. Он мечтал и верил в светлое будущее всю свою жизнь. Но жизнь с прожжённостью профессионального палача рубила мечтам головы.
Ровно год тому назад его вынесли из этой квартиры на носилках едва ли не ногами вперёд и вот – он снова здесь. Как же иронична бывает жизнь. Даже не верится.
И что странно – не было больно от того, что вчера утром у него было всё: дом, семья, надежды, устремления, а потом вмиг не стало ничего. И ведь он не был одним из тех, кто понимает ценность и важность, лишь когда потеряет. Он ценил каждое мгновение, улыбку и сказанное ему слово! Да, бывали проблемы и истерики, он не всегда знал, как нужно, но старался, не опускал рук и закрывал глаза на то, что не так уж всё безоблачно и сказочно. Он был счастлив в самой возможности быть счастливым.
Но и возможность, и отчаянно удерживаемая наплаву сказка схлопнулись вакуумной бомбой, той самой, что взрывается не наружу, а внутрь. Потому там, внутри, и было так пусто: вакуум не может болеть.
В кармане при движении что-то мешалось. Том запустил в него руку и достал помятый снимок, где на матово-чёрном фоне неразборчивый рисунок белых и серых шумов. Тот самый снимок УЗИ, который вчера с нежностью и затаённой тоской рассматривал и был уверен, что будут новые общие фотографии, а потом отвлёкся и не положил на место.
А вот сейчас стало больно – словно одновременно по изнанке груди и кипятком, и лезвием, и скулы заныли. И всё равно это острое вроде бы чувство было размытым, словно уже успел пережить и переболеть. Просто душа была парализована.
И не было во всём этом смысла. На этот раз он не тешил себя ни надеждами, ни радужно-искрящими «может быть» и «непременно сбудется». Сбылось уже и умерло во вчерашнем дне, там, где много снега и прописан Санта- Клаус.
Том скомкал снимок и выбросил в урну, сел рядом с ней, прислонившись спиной к соседней тумбочке. Прошлое больше не имеет никакого смысла, ни к чему сохранять то, что о нём напоминает – то, что может расковырять рану-дыру в груди. И снова – какая ирония. Ведь точно так же он думал, когда улетал из Франции.
Но теперь именно та жизнь, что с семьёй, казалась ненастоящей. Словно во сне просмотрел два с половиной месяца совершенно другой жизни, в других декорациях, а после пробуждения остался лишь послед.
Осталось лишь новое имя в оставленном дома паспорте.
Закрыл глаза. Чудом отросшие после всех переломов, после боли и кошмаров, крылья вновь были сломаны – у самого основания, как тонкие ветви. Болтались там, за спиной, безжизненными отростками. Но и они не саднили, не может болеть то, что мертво. Отмерло.
Открыл глаза. Есть не хотелось телом, но хотелось вечно голодным подсознанием. Том открыл холодильник, достал то, до чего дотянулся. Ничего не разогревал и остался завтракать на полу около мусорного ведра. Он же в этом доме всегда был за животное, чего уж теперь...
Завтрак он не доел: не лезло, желудок отказывался принимать пищу и пересохшее, воспалённое морозом горло раздражали холодные куски. Потом всё-таки поднялся, разложил на тумбочке импровизированный набор продуктов и стал подготавливать их к приготовлению. Нужно приготовить завтрак, а потом думал заняться уборкой. И плевать, что голова трещит, тело ломит, знобит и хочется лечь и не двигаться, впасть в спячку. Так проще. Проще занять руки, чтобы разум уж точно не проснулся.
И, видимо, это его судьба – убирать, готовить, быть обслугой, потому что ни на что другое не годится. Даже в собственной семье он умудрился сделаться неофициальным, бесплатным домработником. Может быть, когда-нибудь он научится хотя бы это делать талантливо и качественно. И будет заниматься этим до конца или пока Оскар не выгонит. Больше не будет дергаться с места, достаточно.
С ресниц сорвалась слеза, но это от лука. Том стёр её, шмыгнул носом и чихнул так, что пополам согнулся. Хорошо, что успел отвернуться от продуктов.
Утерев и нос, он вернулся к нарезке. Этот монотонно-незамысловатый процесс затягивал, делая вакуум мыслей ещё гуще.
- Извините? – послышался за спиной приятный, тонкий женский голос.
Том обернулся через плечо. На пороге стояла миниатюрная шатенка с убранными в растрепанный пучок волосами и в фартуке.
- Вы кто? – добавила она; глаза у неё были большие, круглые, не то от удивления, не то сами по себе.
- Я тут работаю... - пробормотал Том. – И живу. – Он помолчал и добавил: - И можно на «ты».
- Работаешь? – изумление в голосе девушки стало отчётливее. – Ты новый домработник?
На кухню пришёл и Оскар, потеснив её с прохода. Она переключилась на него, спросила дрогнувшим голосом:
- Месье Шулейман, вы меня увольняете?
- А ты что-то натворила? – равнодушно вопросил в ответ Оскар, достал из холодильника пакет сока и сделал несколько больших глотков.
- Нет, но... Но у вас же новый домработник.
- Новый? – Шулейман удостоил её взглядом. – Кто тебе такое сказал? Если я, то прошу прощения, я был не в себе, - он усмехнулся и, сложив руки на груди, присел на край тумбочки, продолжая ухмыляться. – А, нет, не было такого.
- Мне сказал... - девушка не договорила, потому что имени Тома она не знала, а как-то тыкать в него было бы некрасиво. Посмотрела на него.
Шулейман подсказал:
- Это Том.
- Мне Том сказал, что он новый домработник.
- Разве это не так? – подал голос Том.
- Нет, не так.
- Но я думал...
Оскар беспардонно перебил его:
- У меня есть нормальная прислуга, у которой руки растут из правильного места, и стряпнёй которой я не боюсь отравиться. Так что ты мне здесь теперь точно не нужен. Отдыхай.
«Не нужен» - эти слова ударили, срезонировали в дыре в груди. Они могли бы довести до слёз и даже до новой глупости. Но спас душевный паралич.
Положив нож на место, он оставил кухню более талантливой «коллеге» и вернулся к себе в комнату, снова лёг в постель, на этот раз под одеяло.
Во второй половине дня распогодилось. Засветило умытое солнце, разлилось горящим золотом по небу и по всему, что под ним. Но Том этого не заметил. Он всё время спал, дремал или просто лежал с закрытыми глазами. Постепенно он начинал чувствовать себя всё хуже, озноб усилился, а голова, казалось, теперь стала расплавленным чугуном, растеклась кляксой по подушке.
Ближе к полуночи к нему соизволил зайти Оскар, заговорил от порога:
- Ты тут живой? Или решил умереть голодной смертью храбрых? Что-то тебя целый день не видно, даже на кухне не появляешься.
В ответ тишина.
- Спишь, что ли? Просыпайся, я же волнуюсь, - Шулейман усмехнулся, помолчал, но ответа снова не услышал. – Эй, чучело?
Он подошёл к кровати сбоку и теперь явственно разглядел, что Том дрожит. Да что там дрожит – колотится, несмотря на одежду, тёплое одеяло и верхнее покрывало. И слышно было, что дышит он рвано, с хрипотцой.
Шулейман непонимающе свёл брови и потормошил его за плечо.
- Эй, ты в порядке?
Том лишь издал похожий на сдавленный всхлип звук и вцепился бледными пальцами в одеяло, натянутое до носа. Зубы стучали, глаза он не открывал.
- Я в порядке... - заикаясь, прохрипел он, слабо понимая, кто перед ним и о чём спрашивает. – Холодно... Очень...
- Ага, заметно, что в порядке, - хмыкнул Оскар. – В комнате духота и тропики, а тебя колотит. Заболел, что ли?
Том не ответил, снова провалился в омут. В одну секунду заснул, во вторую проснулся.
- Заболел, спрашиваю? – повторил парень свой вопрос и, снова не дождавшись ответа, приложил ладонь ко лбу Тома. – Да у тебя жар, причём, судя по всему, неслабый.
Провал, ничего не слышно. Оскар ушёл куда-то, но вернулся, скомандовал:
- Открывай рот.
Том отрицательно покачал головой. Он не понимал, к чему требование Шулеймана, оно ассоциировалось с тем, чего так боялся.
- Открывай, кому говорю. Нужно тебе температуру измерить, а я не градусник, точно этого не сделаю.
Том вновь помотал головой. Стиснул зубы, когда Оскар ткнул в губы градусником, захныкал невнятно. Психанув, Шулейман вздёрнул его в сидячее положение и всунул термометр подмышку, прижал руку к туловищу.
Когда он достал пропищавший градусник и перестал держать, Том безвольной куклой упал обратно, натянул на себя одеяла, свернулся калачиком.
- Плохи дела, тридцать девять и девять градусов, - сообщил Оскар. – Сейчас позвоню в скорую, с этим нужно что-то делать.
- Не надо в скорую...
- Почему это?
- Не надо, не звони... Я нормально... Нормальный...
В суженом, охваченном лихорадочным бредом, сознании больница была только одна – психиатрическая, та, в которую его хотела сдать мама, от которой бежал отчаянно, как от оплота предательства и обречённости.
- Ты идиот? – резонно поинтересовался Шулейман. – Если температура продолжит повышаться, ты к утру сгоришь. Тебе помощь нужна. А я лечить тебя не собираюсь. И аптеки по ночам не работают.
- Не надо... Прошу, не надо... - твердил Том в ответ на все его слова и доводы, вцепился в руку, удерживая от звонка.
Диалог не привёл ни к чему. Оскар не стал ни слишком долго настаивать, ни уговаривать, встал.
- Ладно, твоё право мучиться, - проговорил он. – Холодно?
- Очень...
Шулейман покивал, снял футболку и джинсы и бросил на пол.
- Раздевайся, - отдал он команду.
Том наконец-то открыл глаза, посмотрел на него неосмысленно.
- Зачем?
- Затем, что тебе нужно хотя бы согреться, раз уж лечиться отказываешься.
Решив не тратить время на пустую болтовню, Оскар взялся самостоятельно избавить его от одежды. Том сопротивлялся, но настолько слабо, что это и не мешало толком, и вскоре остался раздетым до трусов. Даже глаза открывал максимум на две секунды: полудремал-полубредил.
Шулейман лёг рядом, накрыл их обоих поровнее и притянул Тома к себе. И Том прижался к нему, источающему ровное живое тепло, всем телом, обвил руками. Сам был обжигающе горячий, мокрый, пах потом, только ступни и кисти ледяные, немеющие.