Глава 20
На один день выпали сразу два волнительных и важных события в жизни Тома. Первым стало то, что он получил новый, финский, паспорт на новые имя и фамилию – официальное подтверждение новой жизни. С трепетом он держал в руках документ в обложке бордового цвета, дрожащими от искрящего волнения пальцами открыл, ворочая пока ещё пустые страницы в поисках главного.
Его фотография, его данные с уточнением – финн, а вот имя – не его.
«Туомас Роттронрейверрик».
Радости несколько поубавилось, потому что – захватили непонятные эмоции. Он сам хотел сменить имя на финский вариант, но пока что оно казалось незнакомым, ничем не относящимся к нему, и душа отчуждением реагировала на какого-то там Туомаса.
Туомас – то же самое, что и Томас, но он и с этим именем не был знаком. Он никогда не был Томасом – он был Томом, просто Томом, и Томми для отца.
И хоть не в первый раз видел это имя, читал, проговаривал и даже не пробовал примерить – сразу принял его как единственно правильное, но сейчас было иначе. Больше не было обратного пути.
Отныне он – Туомас Роттронрейверрик. Тома Каулица официально больше нет, и только Франкфурт-на-Майне в графе «Место рождения» остался на память о нём.
Том присел на край стула, провёл кончиками пальцев по гладким страницам, по самым главным строкам. И всё-таки, в глубине души ему было грустно прощаться с мальчиком по имени Том Каулиц. В нём была вся его жизнь – его нелепая, неправильная, навязанная свихнувшимся доктором жизнь. Что хорошего он мог вспомнить из неё? По-настоящему хорошего и светлого, а не воспринимаемого таковым, потому что не знал, что бывает иначе? Что в ней было настоящего? Любовь Феликса к нему, которую всегда считал неизменной, незыблемой величиной, и та была фальшивкой, игрой воспаленного горечью потери разума.
И всё равно, вопреки всему, было немного тоскливо. И Туомас казался кем-то сторонним, кем-то, с кем нужно познакомиться, представиться, а не посмотреть в зеркало и уяснить раз и навсегда – это и есть я.
«Я не Том. Я... Туом? Так, получается, если коротко? Нет, - он мотнул головой, - это почти то же самое и звучит глупо. Туом... Разве это имя? Странный звук какой-то. Я – Туомас. Ту-о-мас, - по слогам произнёс про себя новое имя, катая на языке кажущееся немного нелепым сочетание букв. – Туомас Роттронрейверрик».
Том, продолжая сжимать в пальцах паспорт, подошёл к зеркалу, посмотрел на себя внимательно, словно в самом деле знакомясь с кем-то новым. И в этом моменте, во взгляде на своё лицо, проскользнуло понимание – он больше не видит в себе Джерри. Сломалась мультяшная пара.
Он – это он и никто другой.
Том чуть дрожащей, идущей из души улыбкой улыбнулся отражению. Всё будет хорошо. Осталось только привыкнуть к новому имени и зарубить на подкорке, что отныне на него нужно отзываться.
Он простоял около зеркала полчаса, потом спохватился и ринулся к столу, проверил время на мобильном. Ещё был даже не обед, но всё равно расслабляться было нельзя.
Вторым грандиозным событием сегодняшнего дня было то, что сегодня должно было состояться первое занятие курсов по изучению языка. Том нервничал жутко, без конца теребил, крутил высокое, тугое горло свитера, что едва не стёр и пальцы, и кожу на шее. Елозил юлой на сиденье, нервно сжимал-оттягивал рукава. Повторял про себя, беззвучно шевеля губами, всё то, что уже выучил, и собственное имя.
- Приехали.
Том, выдернутый голосом матери из суматохи мыслей и чувств, повернулся сперва к ней, затем к окну, за которым светилось в густеющих сумерках шестиэтажное здание с выступающим балочным оформлением фасада. Он кивнул, сглотнул и, мысленно ощетинившись на самого себя, заставил себя выглядеть нормально, как ни в чём не бывало. Сказал себе: «Я не боюсь и не волнуюсь» и вышел на улицу, развернулся к машине, сцепив в ожидании руки внизу живота. Но Хенриикка не спешила тоже выходить; в оставленную открытой дверцу тянуло холодом.
Было похоже на то, что Том ждёт, что она его проведёт, а Хенриикка рассчитывала, что он справится с этим сам. Обведя его фигуру взглядом, мама максимально ненавязчиво и нейтрально предложила свою помощь, заодно выясняя, нужна ли она:
- Номер аудитории – 246, четвёртый этаж. Ты найдёшь сам?
Том на мгновение испугался этого «сам», что глаза распахнулись, но, обдумав всё быстро, кивнул.
- Да, найду. Двести сорок пять. Четвёртый этаж.
- Двести сорок шесть.
- Да... - Том опустил глаза, краснея за самого себя. – Я оговорился. Двести сорок шесть – я знаю.
- Хорошо.
Хенриикка хотела ещё добавить, что, если запутается, чтобы Том зашёл в любую аудиторию или подошёл к кому-нибудь в коридоре и попросил помощи, но оставила совет при себе. Неправильно давать ему инструкции на все случаи жизни, и путаница с кабинетами совсем не та ситуация, с которой он не сумеет справиться самостоятельно.
Том прикусил губу, то поднимая взгляд к матери, то опуская его в асфальт, помолчал немного и, решив, что пора уже идти, помахал ей.
- Пока.
- Пока, удачного занятия.
Парень чуть улыбнулся маме, немного деревянно, потому что волнение, вопреки воле, всё равно шкалило, развернулся и пошёл к высокому, на двенадцать ступеней, крыльцу. Обернулся, взявшись за дверную ручку, - Хенриикка тронула машину с места и уехала.
В просторных [на самом деле, не очень] коридорах было немного неуютно и казалось – легко потеряться, но нужную аудиторию Том нашёл без проблем. Пять раз перепроверил номер, чтобы точно не оказаться в дураках, и занял одно из свободных мест.
Группа была небольшая, всего девять человек, включая Тома, и подавляюще мужская. Женщины были всего две. Пожилая дама с объёмной седой причёской и забавным близоруко-ведьмовским прищуром. И неприметная крашеная брюнетка, без конца оглядывающаяся по сторонам и через плечи, словно подозревающая, что вокруг враги.
Даже взгляда вскользь было достаточно, чтобы понять, что Том на порядок младше остальных студентов. А со своим самоощущением он и вовсе чувствовал себя не к месту среди «этих взрослых», но старался гнать эти мысли прочь. Они все пришли сюда учиться и все равны.
Все парты были одноместными, что радовало. Слева от Тома была стена и окно чуть впереди. Справа сидел краснощёкий, светловолосый, голубоглазый мужчина сорока четырёх лет, от которого необъяснимо сквозило русским духом. Поэтому никто не удивлялся, узнавая, что по крови он русский, рождённый в Советском Союзе, – большую часть жизни прожил в Германии, а ныне полугодовая командировка занесла в Финляндию и заставила учить язык, потому что она не последняя.
Том грыз кончик ручки, в очередной раз повторяя свои записи, когда сосед обратился к нему:
- А ты откуда?
Том поднял к нему удивлённый взгляд, но напустил на себя уверенности и ответил:
- Отсюда.
- В смысле?
- Я – финн, родился здесь, в Хельсинки.
Том врал для себя. И зачем-то – чтобы доказать соседу, что на самом деле «отсюда».
Мужчина нахмурился, не понимая, то ли он идиот, то ли этот мальчишка. Но спорить и выяснять истину не захотел.
- Хорошо, финн. А имя у тебя есть? Я – Владислав.
- Том, - представился Том и тут же поправился: - Туом.
- Туом? Ну и интересные у вас имена, скажу я тебе.
Том, подперев голову ладонью, снова опустил взгляд в тетрадь. Продолжать разговор с довольно назойливым соседом не очень хотелось. Мужчина посмотрел на него ещё пару секунд и, вздохнув о вопиющем бескультурье молодого поколения и замкнутости скандинавов, переключился на другого соседа.
Преподавательница пришла немного раньше начала занятия, чтобы новоявленные студенты могли уточнить некоторые моменты, практика подсказывала, что без вопросов не обходится никогда. Одетая в строгий костюм, с убранными назад волосами и отдельными прядями, обрамляющими лицо и придающими образу немного кокетливой свободы, она была похожа на статуэтку из эбонита. Высокая, с естественным тёмным загаром и длинной шеей. И профессиональная в высшей степени.
Том, хоть сам свободно говорил по-немецки, был поражён и восхищён чистотой её произношения. Конечно, куда ему, безбожно смягчающему некоторые моменты на французский лад.
Хенриикка, отправившаяся на работу после того, как завезла Тома на курсы, разрывалась между рабочим компьютером, рабочим телефоном, ноутбуком с макетом проекта и бросала взгляды на часы. Когда стрелки показали без пятнадцати семь, она ещё раз оценила оставшийся объём работы, с которым непременно нужно было закончить сегодня, и признала очевидное. Набрала мужа.
- Кристиан, я никак не успеваю забрать Тома с курсов. Ты можешь за ним заехать?
- Я уже как раз домой выехал. Конечно, заберу. Только адрес напомни.
- Я тебе его сейчас сообщением вышлю. И позвоню Тому, скажу, чтобы ждал тебя.
К половине восьмого все разошлись, воцарилась тишина, а Том остался сидеть с сумкой на коленях в фойе напротив выхода. Периодически вглядывался в абсолютно чёрную, полноценно ночную, несмотря на вечерний час и освещение, темноту на улице. И с приходом темноты похолодало, температура упала в минус, о себе заявляла зима, которая знать не хотела о том, что у осени остался ещё почти целый законный месяц.
Казалось, что не умеет ждать, потому что с каждой прошедшей минутой становилось всё тоскливее. И не подумал о том, что может потребоваться делать это дольше пяти минут.
Прижав одной рукой сумку к животу, Том поднял взгляд к стеклянному окошку на двери, через которое было видно непроглядно чёрное небо. Словно и не небо вовсе, а окно в космос – дыра, из которой веет безвременьем и мёртвым холодом.
Кристиан, по пробкам, приехал ближе к восьми, ворвался в здание, запустив в тёплый холл холодный уличный воздух. Том вскинул голову – и хоть знал, что должен приехать именно отец, в глазах отражалось подобие удивления вперемешку с затаённо-боязливым любопытством – потому что поездка с ним наедине была чем-то новым.
- Привет, Том, - улыбнувшись, проговорил мужчина, подойдя к нему. – Как прошло первое занятие?
«Первое в жизни», - помимо воли подумал Том, и губы тронула грустная улыбка.
Не это он представлял, мечтая о том, чтобы учиться со всеми, не такой контингент и не то, что ему будет девятнадцать лет, когда он впервые сядет за парту. Да и не мечтал уже вовсе.
- Хорошо прошло, - ответил он. – Мне понравилась преподавательница.
- Преподавательница? – оживился отец. - Познакомишь?
Том не понял – даже не само высказывание, а юмор. Чуть улыбнулся из неловкости. Поняв, что поторопился с такими шутками, Кристиан погладил затылок и, поумерив пыл, сказал:
- Кажется, чувство юмора у тебя мамино. Но ничего, мы к подобным разговорам ещё придём, причём без шуток. Не в том смысле, что я собираюсь изменять Хенриикке, а в том, что отношения и девушек лучше всего обсуждать с отцом.
Том изумлённо поднял брови.
- Каких девушек?
- Не моих же, - посмеялся мужчина, - у меня она уже давно одна. Твоих.
Том опустил взгляд, снова теряясь, потёр шею, но всё-таки негромко ответил:
- У меня нет девушки.
- Знаю, что сейчас нет. Но когда-нибудь ведь будет? У меня, например, первая девушка в серьёзном смысле была тоже именно в девятнадцать лет.
На это Том улыбнулся искренне и почти без неловкости, потому что непосредственный позитив отца заражал, хоть и понимал его через слово, но всё же, гораздо лучше, чем того же Кими, для которого финский был родным. От общения с ним, солнечным, не хотелось верить – а появлялась бессознательная уверенность, что всё будет именно так – хорошо, нормально, местами очень весело.
На улице оказалось так же черно, как виделось из тёплого здания. Том остановился, не дойдя пары метров до машины, посмотрел на неё, на отца. Живот, под солнечным сплетением, сковало неприятным спазмом предстраха, заставляющего его медлить и ноги отказываться подчиняться и двигаться вперёд.
- Мы едем? – спросил Кристиан, подойдя сбоку, но не прикоснулся, как хотел.
Том взглянул на него, сдавленно кивнул и сел в автомобиль.
«Это мой отец. Это. Мой. Отец», - напоминал себе, отгоняя алогичный страх и тревогу.
Но помогало слабо. Чем дольше они ехали, тем хуже становилось.
Салон то и дело погружался во тьму, автомобиль продвигалась к черте города. Том не мог отделаться от разъедающей – словно кислота, нервы ассоциации, что уже ехал так – сквозь темноту в компании взрослого мужчины, который минимум втрое сильнее тебя. Не получалось подумать и понять, что уже не четырнадцатилетний мальчик и вполне может дать бой, если придётся. Хотя бы попытаться.
От этих мыслей становилось ещё муторнее, чем от страха. Том старался отвлечься и не мог. Темнота – свет, темнота – свет, темнота. Смотрел на затылок отца, и казалось, вот-вот вместо него появится другой водитель, везущий его к беде, боли и кошмару. Водитель, который уже делал это.
Он не помнил «шейха», как и всех остальных. Но в памяти остался и засел [на уровне ассоциаций] чёрный цвет.
Чёрные глаза. Чёрные волосы. Чёрная одежда. Чёрная душа. Боль в распоротой губе.
Том обтёр губы ладонью, прикусил костяшку, зажмурился, а затем отвернулся к окну. Но через десять секунд снова с тревогой и напряжением, от которых слезились глаза, посмотрел на пустующее заднее сиденье.
За окном мелькали фонари. Тогда тоже мелькали. Очень редкие фонари...
- Папа, останови, пожалуйста, машину...
- Что?
- Останови машину, - Том зажмурился, держась изо всех сил, борясь со своими неправильными, совершенно нелогичными чувствами.
Когда отец свернул к обочине и остановился, он вышел на улицу, отошёл на несколько шагов, жадно дыша морозным воздухом, успокаиваясь.
- Том, тебе плохо? – Кристиан быстро отстегнул ремень безопасности и подошёл к нему.
Том, смотря в землю, отрицательно качнул головой.
- Уверен?
Том кивнул.
- Иди сюда, - Кристиан раскрыл руки и, не дожидаясь реакции сына, сам шагнул к нему и обнял.
Том едва ощутимо вздрогнул, напрягся было, но не стал вырываться и не попытался отстраниться. Стоял, опустив руки вдоль тела. Объятия отца и согревали, не только тело, но и в них становилось ещё паршивее – потому что минуту назад боялся его дико, до помутнения рассудка, несправедливо.
Выдохнув, Том уткнулся лицом в отцовское лицо. А после, подняв голову и не смотря папе в глаза, проговорил:
- Я не могу ехать на заднем сиденье. Мне нужно пересесть на переднее. Можно я пересяду? – всё-таки посмотрел на него.
Кристиан вопросительно поднял брови. Том, забыв про финский, в очередной тысячный раз перескочил на французский язык. Поняв это, он начал искать телефон.
- Том, что ты хотел сказать?
- Мне нужно пересесть... Туда, - Том, не будучи уверен, что сказал правильно и понятно, указал рукой на переднюю пассажирскую дверцу.
- Вперёд? Да, конечно, пересаживайся.
На переднем сиденье оказалось лучше, но Том всё равно не мог расслабиться – до того ли после такого? Он отвернулся к окну, смотря в небо, и взглядом искал в нём звёзды.